Алина уставилась на него, моргнув лишь раз, когда до неё дошёл масштаб его дерзости. А потом из её груди вырвался резкий смех, громко ударившийся о стены аудитории.
— Договорились. Одна неделя. Только не разочаруйте меня.
Когда Илья вывозил свою тележку в коридор, он услышал, как она громко сказала студентам: «Вот что бывает, когда люди забывают, где их место».
В ту же ночь, когда последние студенты покинули кампус, Илья впервые за три года своей работы уборщиком поднялся по лестнице в научную библиотеку Столичного университета. Его магнитная карта технического сотрудника давала круглосуточный доступ во все помещения для уборки, но он никогда раньше не использовал её с такой целью. Секция высшей математики предстала перед ним в полумраке, словно величественный кафедральный собор его забытых мечтаний. Каждый корешок старой книги, каждая монография казались физическим воплощением памяти о том, кем он когда-то был.
Он снимал с полок тяжёлые тома, и его руки едва заметно дрожали. Пальцы мгновенно вспомнили эту особую текстуру академических страниц, а ноздри уловили тот самый, ни с чем не сравнимый запах знаний, законсервированных в типографской краске и пыли.
Уравнение, которое Алина Романова оставила на доске, было не просто сложным; это был настоящий шедевр математической жестокости. Оно причудливо сочетало элементы топологии, теории чисел и квантовой механики в таких комбинациях, которые по законам логики вообще не должны были работать вместе. Это была ловушка. Уравнение было создано специально для того, чтобы быть нерешаемым, чтобы публично раздавить и унизить любого, кто окажется настолько глуп, чтобы за него взяться.
Илья разложил свои бумаги на широком дубовом столе в самом дальнем углу читального зала, подальше от объективов камер видеонаблюдения и тех аспирантов, что иногда засиживались до утра. Знакомый ритм мышления возвращался к нему медленно и тяжело, словно к музыканту, который взял в руки скрипку после пяти лет абсолютной тишины.
Каждый написанный символ ощущался так, будто он одновременно возвращался домой и прощался с ним навсегда. Перед глазами постоянно всплывало лицо матери. Но не то измученное, бледное лицо из больничной палаты, а яркое, исполненное гордости — такой она была, когда двенадцатилетний Илья выиграл свою первую всеукраинскую олимпиаду.
— У тебя дар, Илюша, — часто говорила она, и её тёплая ладонь ласково ложилась ему на плечо. — Никогда и никому не позволяй заставить тебя стыдиться своего ума.
Но стыд был единственным чувством, с которым он жил последние пять лет. Глухой, парализующий стыд за то, что его гениального дара оказалось недостаточно, чтобы спасти ей жизнь.
К трём часам ночи он исписал мелким почерком двадцать страниц А4. Он выстраивал гипотезы, проверял их, отбрасывал и снова брался за новые, кружась вокруг проблемы, как голодный волк вокруг добычи. Синяя форма уборщика теперь казалась ему чужой, словно театральный костюм, который он носил так долго, что забыл, как выглядит его собственная кожа.
Когда за окнами начал сереть холодный киевский рассвет, Илья аккуратно собрал свои записи, спрятал их в кладовке с вёдрами и швабрами, куда доступ был только у него, и вернулся к своему обычному графику уборки. Протирая подоконники на кафедре математики, он вдруг заметил то, на что раньше просто не обращал внимания.
В окнах некоторых кабинетов всё ещё горел свет: там молодые аспиранты и седые профессора до утра боролись со своими собственными научными демонами. Он был не одинок в этом бесконечном танце с цифрами; просто он танцевал в тени. Когда в коридоре появилась профессор Юлия Марченко, она впервые за всё время не прошла мимо, как мимо пустого места, а приветливо кивнула и сказала:
— Доброе утро, Илья.
Эта простая человеческая реакция ощущалась так, будто сквозь густые осенние тучи вдруг пробился луч солнца.
Тем временем слухи о «вызове уборщика» распространялись по университету со скоростью степного пожара. Уже на следующий день студенты создали в Telegram канал под названием «Уборщик против Романовой», который за двое суток собрал более трёх тысяч подписчиков.
Они начали украдкой фотографировать Илью в коридорах, превратив его в невольную интернет-знаменитость столичного кампуса. С каждым новым постом сплетни становились всё более фантастическими. Кто-то в комментариях утверждал, что он — шпион промышленной разведки, который крадёт технологии. Другие клялись, что он на самом деле эксцентричный айтишник-миллионер, который так собирает материал для своего нового стартапа. Нашлись и те, кто предполагал, что он — бывший любовник высокомерной профессорши, вернувшийся ради изысканной мести.
Университетское онлайн-издание «Студенческий вестник» даже выпустило статью с кричащим заголовком: «Давид против Голиафа: сможет ли человек со шваброй решить невозможное?».
Алина Романова читала всё это со своего новенького iPhone, и каждое слово разжигало в ней пламя ярости. Сама мысль о том, что этот никто, обычный технический работник, осмелился публично бросить ей вызов и теперь стал героем мемов, была для неё невыносима. Она начала приезжать на кафедру ещё раньше и оставаться до поздней ночи, твёрдо решив самостоятельно найти решение собственного уравнения к концу недели, чтобы окончательно его уничтожить.
Её собственные научные исследования отошли на второй план. А в четверг утром она обнаружила нечто, от чего у неё кровь похолодела в жилах. Кто-то использовал запасную меловую доску в старой, заброшенной аудитории на четвёртом этаже — той самой, куда никто не заходил с тех пор, как профессор Гавриленко ушёл на пенсию.
Расчёты на доске были настолько элегантными, что перехватывало дыхание. Неизвестный подходил к проблеме под такими углами, о которых Алина даже не задумывалась. Почерк был аккуратным, но немного неуверенным — так пишет человек, который скорее вспоминает, как выводить математические формулы, чем делает это ежедневно.
Она дрожащими руками сфотографировала всю доску на телефон, прежде чем нервно стереть написанное, и потратила весь день, пытаясь постичь логику этой методологии. Неизвестный использовал техники из научных статей, опубликованных только в прошлом году. Ни один любитель в мире не мог бы этого знать.
Тем же вечером она, словно детектив в засаде, спряталась в темноте коридора напротив старой аудитории. В полночь в полумраке появился Илья со своей грохочущей тележкой. Но вместо того чтобы достать тряпку, он оставил тележку у двери, подошёл прямо к доске, взял мел и продолжил писать с того самого места, которое она утром стёрла.
Алина наблюдала за ним сквозь узкую щель приоткрытой двери, и её неверие росло с каждой секундой. Он легко и непринуждённо выполнял преобразования, которые она видела разве что в самых сложных международных журналах. Его движения стали уверенными, всякая нерешительность исчезла, он полностью растворился в чистой математике.
Когда он вдруг, почувствовав чей-то взгляд, резко обернулся к двери, её там уже не было. Алина почти бежала по коридору к своему кабинету. Её идеальное мировоззрение трещало по швам, как весенний лёд под ногами. Она сидела в тёмном кабинете, тщетно пытаясь примирить то, что только что увидела, со всем, во что верила с самого детства.
А в пятницу вечером случилась настоящая катастрофа — в университетских пабликах появилось видео.
Студентка магистратуры Яна Коваленко репетировала свою презентацию в пустой аудитории, снимая себя на камеру телефона, когда туда зашёл Илья, чтобы вынести мусор. На доске после предыдущей пары осталось дифференциальное уравнение магистерского уровня, на котором «зависли» несколько лучших аспирантов кафедры.
Яна, уже читавшая слухи в Telegram, шутя спросила уборщика, не мог бы он это решить. Её камера продолжала снимать, потому что она ожидала получить забавное видео о неудаче и скинуть его в чат подругам.