Степан понуро опустил голову и поплёлся к выходу в холл. Несмотря на страшную усталость, он не хотел идти на улицу или ехать домой. Находясь здесь, под дверями, он чувствовал себя ближе к жене. А дома что? Одинокие голые стены и воспоминания, от которых хоть волком вой.
Ему как раз хотелось разрыдаться в голос, если бы не появление дочери Дианы. Когда Степан увидел её в фойе больницы, он возмутился до глубины души, до самого нутра. Девушка сидела на кожаном диванчике и, словно ничего не случилось, весело смеялась, щебеча по своему последнему айфону. Она договаривалась о вечерней встрече с подругой в каком-то модном баре, совершенно игнорируя то, что за стеной её мать борется за жизнь.
«Какая бессердечность… Какая жестокость по отношению к родной матери, — с ужасом подумал Степан. — Довела мать до реанимации раньше срока, и ей совершенно всё равно».
Он прошёл мимо дочери, даже не взглянув в её сторону. Говорить с ней сейчас он просто не мог и не хотел. Степан снова сел в углу и закрыл глаза. Надежда стояла перед ним так ясно и отчётливо, словно находилась в эту минуту рядом с ним. Только сейчас, под угрозой потери, он осознал, что она всегда была его надёжным тылом, его смыслом жизни. А он так редко говорил ей о своей любви.
Если бы он только знал, что безысходность и смерть уже витали в воздухе не только в его тревожных мыслях, но и в стерильной операционной, где бригада врачей отчаянно боролась за жизнь Надежды и её малышей.
Женщина, как и прежде, была без сознания. Несмотря на критическое состояние, хирургам удалось провести кесарево сечение. Крошечные, красные тельца двух семимесячных девочек мгновенно передали неонатологам, которые поместили их в специальные кювезы для поддержания жизни.
Молодой, амбициозный врач-ассистент Максим, снимая окровавленные перчатки, не выдержал и цинично бросил коллеге:
— Ну вот объясните мне, зачем она вообще сохраняла эту беременность в пятьдесят шесть лет? Это же крайне безответственно! Куда смотрели гинекологи в их селе? Это же надо так рисковать собой, чтобы потом приехать сюда и рожать раньше срока.
— И не говори, — тихо согласился его напарник. — Сама сейчас на волоске держится, а дети, если и выживут, так стопроцентно с тяжёлыми патологиями будут. Это даже к гадалке не ходи, статистика — вещь упрямая.
— А ну замолчите, молодчики! — вдруг грозно, хоть и шёпотом, возмутился седовласый главный хирург Богдан Анатольевич. — Как вам не стыдно такие вещи в операционной говорить, да ещё и в присутствии пациентки?!
— Да мы же, Богдан Анатольевич, ничего такого… Только медицинские факты озвучили, — залепетало молодое поколение. — К тому же женщина под наркозом, она всё равно ничего не слышит.
Но они роковым образом ошибались. Они даже не предполагали, что Надежда, попав на несколько секунд из мрака в какое-то пограничное состояние реальности, подсознательно уловила смысл их жестоких слов о будущем её детей. Этого хватило.
В ту же секунду её тело вздрогнуло, словно в судорогах, а через несколько секунд раздался тревожный, непрерывный писк кардиомонитора и испуганный крик анестезиолога:
— Богдан Анатольевич! У пациентки давление критически падает! Сердцебиение нитевидное! Мы её теряем!
— Адреналин! Дефибриллятор! Быстро! — скомандовал главный врач.
Весь персонал мгновенно бросился на спасение, проводя реанимационные мероприятия, но случилось непоправимое. Через двадцать минут борьбы Надежды Михайловны не стало. Измученный возрастом и тяжёлой беременностью организм просто не выдержал такой адской нагрузки и сдался. На глаза опытных акушерок и самого Богдана Анатольевича навернулись слёзы бессилия, а молодые врачи виновато попятились к стене.
Но, как водится, беда никогда не приходит одна. Через несколько часов сбылись худшие медицинские прогнозы молодого врача. Дети Надежды действительно оказались с очень тяжёлыми врождёнными патологиями.
У первой девочки не до конца развился зрительный нерв — она почти ничего не видела и рисковала остаться незрячей на всю жизнь. А у второй неонатологи диагностировали сложнейший порок сердца. «Без срочной дорогостоящей операции за границей она и двух месяцев не протянет», — констатировали специалисты.
Новость о внезапной смерти любимой Надежды Михайловны и страшные, почти безнадёжные диагнозы долгожданных детей стали убийственными для Степана.
Нет, он не наложил на себя руки, как кто-то мог бы подумать. Но его мозг, пытаясь защитить психику от боли, которую невозможно было вынести, просто сломался. Разум мужчины навсегда отказался принимать то, что произошло в ту страшную ночь.
Уже через несколько дней сельские женщины на все лады обсуждали трагедию Степана и Надежды.
— Слышала, Мария? Степан-то совсем умом тронулся после того, как Надю в больнице не спасли. Вот тебе крест, сама лично видела! — сокрушалась госпожа Галина, стоя у забора.
— Ой, согласна с тобой, Галя. Я вчера у него осторожно спросила, когда же похороны будут. Так он посмотрел на меня таким стеклянным, шальным взглядом и понёс какую-то чепуху. Мол, Надя к сестре поехала в гости… Не выдержал мужик такого горя. Разум как отрезало.
Хотя сельские разговоры часто похожи на преувеличенные сплетни, на этот раз они оказались страшной правдой, в которую категорически не хотела верить дочь Диана.