Внезапная, трагическая смерть матери в конце концов пробила броню равнодушия Дианы. Девушка, хоть и жила своей эгоистичной столичной жизнью, всегда подсознательно считала, что родители — это нечто вечное. Что они всегда будут где-то там, в селе, готовые прислать денег, передать сумку с продуктами или просто выслушать. Она оказалась совершенно не готова к их внезапному уходу.
Однако даже сейчас ей и в голову не приходило, что в роковом сердечном приступе матери есть её прямая вина. Сердце Дианы настолько очерствело в погоне за иллюзиями большого города, что она не чувствовала ни капли раскаяния. Вместо этого ею руководил страх перед ответственностью, которая внезапно свалилась на её плечи.
— Пап… Надо маму хоронить. Давай как-то определимся с похоронами, деньги соберём, что ли… — нервно дёргая прядь волос, сказала девушка, зайдя в родительский дом на следующее утро.
Степан, сидевший за кухонным столом и что-то сосредоточенно мастеривший из дерева, поднял на неё ясный, совершенно спокойный взгляд.
— Что такое, дочка? Ты о чём вообще говоришь? Кого хоронить? — как ни в чём не бывало удивлённо переспросил он, искренне улыбаясь. — Мама поехала к своей сестре, твоей тёте Ольге. Скоро вернётся, обещала к воскресенью успеть.
— Папа, ты что?! — Диана отшатнулась, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот. — Тётя Ольга умерла пять лет назад! А вчера… вчера и мама умерла в больнице!
Степан вдруг помрачнел и строго покачал головой, словно отчитывал маленького ребёнка.
— Ай-яй-яй, Дианочка… Опять ты тех взрослых книжек про покойников начиталась или кино страшного насмотрелась! Вот мама приедет и задаст тебе трёпку за эти глупости, ой задаст! Ты лучше посмотри, какая погода на улице чудесная, солнышко светит. Иди погуляй с девочками на улицу. А то скоро первое сентября, в школу пойдёшь, в шестой класс, там уроки начнутся — некогда будет гулять. Только допоздна не задерживайся, чтобы мы с мамой не волновались!
Диана с неподдельным ужасом смотрела на отца. Его глаза были пустыми, сознание застряло где-то в прошлом, откуда не было возврата. Больше она не смогла произнести ни слова. От животного страха перед этим безумием у неё затряслись руки и подкосились ноги. Не справившись с собой, девушка стремглав выбежала со двора на улицу и изо всех сил забарабанила в дверь соседского дома.
— Госпожа Галина! Пожалуйста, откройте! — истерично закричала она.
— Иду, иду, не ломай дверь! — послышался встревоженный голос из глубины двора, и через мгновение на пороге появилась Галина. Вместе с покойной Надеждой они когда-то работали на почте и были самыми близкими подругами.
— Диана, что у тебя стряслось? Чего кричишь на всё село? — взволнованно спросила пожилая женщина, вытирая руки полотенцем.
— Маму надо из больницы забирать и хоронить… А папа… он… — Диана замялась, глотая слёзы страха. — Он всё забыл! Будто на другую планету улетел. Говорит, что я в школу иду, а мама в гостях. Помогите мне, я вас умоляю!
— Ох, бедная девочка, — тяжело вздохнула Галина, перекрестившись. — Права ты была, Диана. Бывает такая страшная боль, с которой не каждый человек может справиться. Вот и твой отец не выдержал… Его разум просто спрятался от этого горя.
Женщина обняла девушку за плечи и завела в свой дом, налив ей успокоительного чая с мятой.
— Не переживай за похороны, мы все организационные хлопоты берём на себя. В селе вашу маму все любили и уважали, никто в стороне не останется, — заверила Галина. Но вдруг её голос дрогнул, и она задала вопрос, о котором Диана даже думать боялась. — А вот что с детьми Надежды делать? Что с сестричками твоими будет?
Диана нервно отставила чашку, расплескав чай на стол.
— Тётя Галя, вы что, издеваетесь? Я не смогу их забрать! Ну как я их вырасту без копейки денег?! Моей зарплаты официантки в том баре даже на подгузники не хватит, я сама еле за аренду угла плачу! Да тем более, врачи говорили, что дети тяжело больны. Им операции нужны.
— Так реши этот вопрос с перинатальным центром, Диана. Я слышала, что в таких безвыходных ситуациях можно написать официальный отказ, чтобы государство взяло их под опеку, — тихо сказала соседка, отводя взгляд.
Когда Галина произносила эти слова, у неё сердце кровью обливалось. Она мысленно просила у Бога прощения за такой грешный совет. Но кому отдать этих больных младенцев? Диана — молодая, ветреная, незамужняя, да ещё и откровенно не хочет ими заниматься. Отец Степан потерял рассудок и живёт в выдуманном мире. Других родственников нет. А сами соседки тоже не молоды и здоровьем не блещут.
«Прости меня, Господи, за то, что советую отказаться от кровинок, грех это великий, я знаю. Но в этот момент в специализированном доме ребёнка им точно будет лучше. Там врачи, уход. А потом, возможно, какая-нибудь состоятельная бездетная пара возьмёт их в семью. Я же слышала по телевизору, что сейчас усыновляют и лечат даже очень больных деток», — беззвучно шептала Галина слова покаяния.
Соседка сдержала своё слово и блестяще организовала похороны Надежды Михайловны. Всё село собралось проводить женщину в последний путь. Люди плакали, вспоминая её доброту и трудолюбие, и все до одного знали о трагедии, случившейся в больнице. От этого осознания горечь утраты становилась ещё тяжелее, а сельский воздух казался густым от скорби.
Только вот родной семьи Надежды не было рядом с ней в этот самый скорбный момент. Дочь Диана хоть и приехала на кладбище в чёрном пальто, но всё время держалась особняком, ближе к воротам. Она так и не решилась подойти к открытому гробу, чтобы взглянуть в измученное, но спокойное лицо матери. Так и не попросила прощения за свои жестокие слова, ставшие роковыми. А Степана на кладбище вообще не было — он продолжал пребывать в своём счастливом забытьи, мастеря дома деревянную игрушку для своей «маленькой школьницы Дианочки».
Кладбищенскую тишину разорвал тоскливый, многоголосый женский плач. Сельские женщины оплакивали Надежду по всем старинным традициям. Они поплакали, помолились, а через несколько минут замолчали и, покорно опустив головы, двинулись обратно в село на поминальный обед.
Лишь один человек остался на старом сельском кладбище и разрыдался в голос над свежевырытой, покрытой венками могилой.
Это была Оксана, молодая фельдшерица из амбулатории, которая первой обнаружила беременность Надежды Михайловны. Всё это время девушка не находила себе места, коря себя за смерть пациентки.
— Ой, Надежда Михайловна… Что же я с вами наделала?! — рыдала Оксана, упав на колени перед деревянным крестом. — Недоглядела, не отследила! Отправила вас в ту районную поликлинику делать УЗИ на старом, ещё советском аппарате! Может, он уже и показания давал неправильные, потому и патологию у девочек вовремя не увидели… Простите меня, если сможете!
Слёзы градом катились по её бледным щекам, смешиваясь с первыми каплями осеннего дождя.
— Я всю жизнь буду вымаливать у вас прощение. Пусть тело ваше уже здесь, под землёй, но душа жива, и я знаю, что вы меня сейчас слышите, — умоляла девушка, глядя на фотографию женщины.
И вдруг Оксану словно осенило. Она вздрогнула всем телом, а потом подняла в хмурое, затянутое тяжёлыми тучами небо заплаканные глаза. Девушка вытерла лицо тыльной стороной ладони и произнесла твёрдо, как нерушимый обет:
— Надежда Михайловна, я клянусь вам. Я искуплю свою вину перед вами и перед Богом. Я сделаю то, что не успели сделать вы — выращу и поставлю на ноги рождённых вами девочек. Я не знаю как, не знаю, где возьму деньги, но я верю, что они не погибнут. Они будут жить! За себя и за вас. Обещаю, я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы сдержать это слово.