Богдан Адамович никак не отреагировал. Он лишь издал тихий, хриплый храп, продолжая свою идеальную актёрскую игру. Мальчик переступил с ноги на ногу.
А потом Воронов услышал звук, который окончательно сбил его с толку. Это был не звук купюр, которые быстро прячут в карман. Это был характерный звук металлической молнии. Мальчик снимал свою куртку.
«Что, чёрт возьми, делает этот малец? — мысли в голове старого миллионера мчались со скоростью света. — Может, он решил устроиться поудобнее? Тоже собирается вздремнуть у камина?»
Вдруг Богдан Адамович почувствовал, как на его ноги легло что-то тёплое и немного влажное. Это была куртка Лёвушки. Дешёвая, тонкая осенняя ветровка, купленная, наверное, на какой-то распродаже или в секонд-хенде, всё ещё слегка сырая после киевского ливня. Но сейчас её заботливо расправляли на коленях старика, словно настоящий шерстяной плед.
В огромной библиотеке и правда гуляли сквозняки. Большие панорамные окна, хоть и были энергосберегающими, всё же пропускали осенний холод, несмотря на разожжённый камин. Богдан Адамович даже не осознавал этого, но его старые суставы и впрямь замёрзли. Лёвушка старательно разгладил тонкую ткань на ногах богача.
Потом Воронов снова услышал шёпот.
— Вы замёрзли, — тихо произнёс Лёвушка спящему мужчине. — Моя мама говорит, что когда человек болеет или старенький, ему нельзя мёрзнуть. А то будет беда.
Сердце Богдана Адамовича пропустило удар. Это совершенно не вписывалось в его циничный сценарий. Мальчик вообще не смотрел на деньги. Он смотрел на него — на старого, уставшего человека.
Вдруг послышался шорох на столике. «Ага, — с горечью подумал старик. — Вот оно. Теперь, когда он усыпил мою бдительность этой трогательной сценой с курткой, он точно заберёт доллары».
Но деньги не исчезли. Вместо этого Воронов услышал, как бумага скользнула по полированному дереву. Конверт подвинули, но не взяли.
Богдан Адамович рискнул и чуть-чуть приоткрыл левый глаз — ровно на миллиметр, чтобы щель скрыли густые седые ресницы. То, что он увидел, поразило его до глубины души.
Лёвушка, маленький, худенький мальчик с растрёпанными волосами, стоял у столика. На нём был заношенный свитерок, который явно достался ему от кого-то старшего, а на носках его ботинок виднелись потёртости. Но на лице ребёнка читалась предельная сосредоточенность.
Лёвушка заметил, что толстый конверт с долларами опасно свисает с края столика и вот-вот упадёт на пол. Мальчик просто осторожно подвинул его ближе к центру, под самую настольную лампу, чтобы тот не упал.
А потом Лёвушка заметил ещё кое-что. На паркете, у самой ноги Богдана Адамовича, лежал его дорогой кожаный блокнот для записей. Он выпал из рук старика ещё раньше, когда тот только устраивался в кресле. Мальчик присел, поднял его и заботливо обтёр обложку рукавом своего свитера. Потом положил блокнот на стол рядом с пачкой денег.
— Теперь безопасно, — едва слышно выдохнул Лёвушка.
После этого мальчик развернулся и на цыпочках вернулся в свой уголок у двери. Он сел прямо на пол, подтянул колени к груди и крепко обхватил их руками. Малыш заметно дрожал. Он отдал свою единственную куртку незнакомому миллионеру, и теперь ему самому было по-настоящему холодно.
Богдан Адамович лежал неподвижно. Впервые за последние двадцать лет его блестящий аналитический ум дал сбой. В голове была абсолютная пустота. Он расставил идеальную ловушку на крысу, а поймал в неё белого голубя. Стена глухого цинизма, которую он годами выстраивал вокруг своего сердца, вдруг дала глубокую трещину.
«Почему он их не взял?! — мысленно кричал Воронов сам себе. — Они же бедные! Я точно знаю, что у них нет ни копейки! Его мать ходит в туфлях со стоптанными подошвами! Почему этот ребёнок не взял деньги?!»
Но прежде чем старик успел осмыслить случившееся, тяжёлые дубовые двери библиотеки снова скрипнули. В комнату стремительно влетела Соломия. Она тяжело дышала, а её лицо было белым как мел от всепоглощающего ужаса. Женщина, очевидно, бежала сюда из самой столовой через весь первый этаж особняка.
Её взгляд метнулся в угол, где сидел Лёвушка, дрожавший от холода без верхней одежды. Потом она перевела взгляд на кресло хозяина. Соломия увидела грязную, дешёвую ветровку своего сына, небрежно лежавшую на идеально отглаженных дорогих брюках миллионера. А потом увидела пачку долларов на столе.
Её руки мгновенно взлетели ко рту, чтобы подавить крик. Она подумала о самом страшном. Она решила, что Лёвушка полез к старику, попытался украсть деньги, а потом как-то пытался скрыть свой поступок, набросив куртку.
— Лёвушка! — прошипела она, и в её голосе звенел животный страх матери, защищающей ребёнка. Она подскочила к мальчику, схватила его за руку и резко дёрнула на ноги. — Что ты натворил?! Почему твоя куртка на нём?! Ты прикасался к нему?! Ты трогал те деньги?!
Лёвушка поднял на мать свои большие, испуганные глаза. Его зубы стучали от холода.
— Нет, мамочка… Он просто очень дрожал во сне. Я хотел, чтобы ему было тепло. А те бумажки падали со стола, вот я их и подвинул…
— Боже мой, — горько заплакала Соломия, и слёзы градом покатились по её усталому лицу. — Он сейчас проснётся. Он выгонит нас на улицу. Это конец, Лёвушка, мы пропали. Я же умоляла тебя не двигаться!
Женщина бросилась к креслу и начала лихорадочно стягивать куртку с ног Богдана Адамовича. Её руки дрожали так сильно, что она едва не опрокинула тяжёлую настольную лампу.
— Простите меня, умоляю, простите, — шептала она в слезах спящему мужчине, искренне веря, что он её не слышит. — Только не просыпайтесь, умоляю вас…
Богдан Адамович почувствовал, как куртку резко сорвали с его ног. Он буквально кожей ощутил дикий ужас этой молодой женщины. От неё веяло паникой, как от костра — жаром. Она боялась не какого-то абстрактного чудовища из сказок. Она боялась его самого.
Она панически боялась человека, у которого было больше денег, чем он мог потратить за десять жизней, но который запугал свой персонал до такой степени, что простой акт детской доброты воспринимался как страшное преступление. Именно в эту секунду Богдан Адамович ясно осознал: он и вправду превратился в чудовище.
Он решил, что пора «просыпаться».
Воронов издал громкий, театральный стон, крякнул и недовольно зашевелился в своём бархатном кресле. Соломия мгновенно замерла. Она прижала Лёвушку к груди и начала медленно пятиться к двери. Она выглядела как испуганная лань, внезапно попавшая в свет фар встречной фуры на ночной трассе.
Богдан Адамович открыл глаза. Он несколько раз моргнул, будто привыкая к свету в комнате. Перевёл взгляд на лепнину на потолке, а потом медленно опустил его на перепуганную до смерти горничную и маленького мальчика, жавшегося к её ногам у двери.
Он надел свою фирменную мрачную маску. Старик нахмурился, его густые седые брови грозно сошлись на переносице.
— Что такое?! — прогремел Богдан Адамович. Его голос был хриплым, жёстким и властным. — Что это за шум в моём доме? Человек уже не может спокойно отдохнуть в собственной библиотеке?!
— Я… я ужасно прошу прощения, Богдан Адамович, — заикаясь, пролепетала Соломия и низко опустила голову. — Я просто… я убирала. А это мой сын. У меня не было выхода, правда! В школе прорвало трубы, и её закрыли. Мы сейчас же уйдём!
Она сделала шаг назад, крепко сжимая руку сына.
— Пожалуйста, господин, только не увольняйте меня! — умоляла она, едва сдерживая рыдания. — Я выведу его на улицу под навес. Он больше никогда не зайдёт сюда! Пожалуйста, мне жизненно необходима эта работа!