Богдан Адамович молча смотрел на них. Его тяжёлый, пронизывающий взгляд переместился на толстый конверт с долларами, который всё так же лежал на столике. Деньги были ровно там, куда их осторожно подвинул Лёвушка. Потом он снова взглянул на маленького мальчика, который дрожал — теперь уже не от холода, а от парализующего страха перед этим грозным, разгневанным дедом.
Воронов медленно выпрямился в кресле. Он протянул руку, взял со стола пачку денег и показательно, с лёгким хлопком, похлопал ею по своей ладони. Соломия крепко зажмурилась. Она мысленно уже готовилась к худшему — сейчас он обвинит их в попытке кражи и вызовет охрану.
— Мальчик, — вдруг прогремел Богдан Адамович на всю библиотеку.
Лёвушка боязливо выглянул из-за маминой ноги.
— Да, господин, — тихо ответил он.
— Подойди сюда, — властно приказал старик.
Соломия ещё крепче сжала худенькое плечо сына.
— Господин Воронов, он не хотел ничего плохого, умоляю…
— Я сказал, — Богдан Адамович резко повысил голос, перебивая её, — подойди сюда!
Лёвушка отпустил мамину руку. Он сделал несколько медленных, неуверенных шагов к огромному бархатному креслу. Его маленькие ручонки заметно дрожали. Он остановился ровно в полуметре от колен миллионера.
Богдан Адамович тяжело наклонился вперёд, так что его лицо оказалось на одном уровне с детским. Он смотрел глубоко в глаза Лёвушки, придирчиво выискивая там ложь. Он искал ту самую корысть и жадность, которая, как он был свято убеждён, отравляет каждого человека на этой планете с самого рождения.
— Это ты набросил на меня свою куртку? — сурово спросил Воронов.
Лёвушка тяжело сглотнул.
— Да, господин.
— Зачем? — прищурился старик. — Я для тебя совершенно чужой человек. И я очень богат. На втором этаже у меня есть целая гардеробная, забитая дорогой кашемировой одеждой. Зачем тебе, мальчику, которому самому холодно, отдавать мне свою единственную куртку?
Лёвушка опустил взгляд на свои потёртые ботинки, а потом снова смело посмотрел прямо в глаза Богдану Адамовичу.
— Потому что вы выглядели очень замёрзшим, господин. А моя мама всегда говорит, что когда человеку холодно, ему надо дать одеяло. Даже если он богатый. Холод есть холод.
Богдан Адамович замер, не отрывая взгляда от мальчика. «Холод есть холод». Это была настолько простая, настолько непостижимая в своей искренности истина, что она выбила у старого циника почву из-под ног.
Он перевёл взгляд на Соломию. Женщина стояла у двери, почти не дыша.
— Как тебя зовут, сынок? — спросил Богдан Адамович, и на этот раз в его голосе появилась едва уловимая мягкость.
— Лёвушка, господин.
Старик медленно кивнул. Он посмотрел на пачку долларов в своей руке. Потом бросил взгляд на открытую дверь библиотеки. И вдруг в его голове начал вырисовываться новый план. Тест ещё не закончился. На самом деле он только что перешёл на новый уровень. Этот мальчик только что блестяще прошёл первое испытание — проверку на элементарную честность. Но Воронов хотел знать больше. Он хотел убедиться, была ли эта доброта просто случайностью или у этого ребёнка и правда сердце из чистого золота.
Богдан Адамович резким движением спрятал деньги во внутренний карман своего пиджака.
— Вы меня разбудили, — снова буркнул он, мгновенно возвращаясь к своему образу вечно недовольного, ворчливого богача. — Я терпеть не могу, когда меня будят.
Соломия тихо всхлипнула.
— Мы уже уходим, господин Воронов. Простите.
— Нет, — резко отрезал Богдан Адамович. — Вы никуда не уходите.
— Мы уходим, господин, — в отчаянии повторила Соломия, хватая Лёвушку за руку и разворачиваясь к выходу.
— СТОЯТЬ! — голос старика хлестнул в тишине библиотеки, как удар кнута.
Соломия замерла на месте. Она не осмелилась сделать ни шага. Женщина медленно обернулась, её лицо окончательно утратило остатки краски.
— Я не давал вам разрешения уходить, — прорычал Воронов. Он поднял руку с массивным перстнем и дрожащим пальцем указал на сиденье своего кресла. — Посмотрите сюда.
Соломия посмотрела. На роскошной бордовой ткани, именно там, где лежала мокрая от дождя куртка Лёвушки, виднелось небольшое тёмное влажное пятно.
— Моё кресло, — сказал Богдан Адамович, и его голос буквально сочился ядом фальшивого гнева. — Это эксклюзивный итальянский бархат. Эта ткань стоит двести долларов за один метр. А теперь она мокрая. Кресло безнадёжно испорчено.
— Я… я высушу его, господин! — заикаясь, выпалила Соломия. Она была в панике. — Я сейчас же принесу чистые полотенца и фен!
— От воды на бархате остаются разводы, — хладнокровно солгал Воронов. Он тяжело поднялся, опираясь на свою трость с набалдашником, и грозно навис над перепуганной матерью. — Его нельзя просто высушить. Ему нужна профессиональная химчистка и реставрация. И это обойдётся мне в пятьсот долларов.
Богдан Адамович внимательно наблюдал за их реакцией. Это была вторая часть его жестокого теста. Он хотел увидеть, сорвётся ли мать на ребёнка. Он ждал, что Соломия начнёт кричать на Лёвушку за то, что тот «влетел» на деньги, которых у них и близко не было. Он хотел проверить, сломает ли это финансовое давление их семейную связь.
Соломия посмотрела на пятно, а потом перевела взгляд на Воронова. По её щекам без остановки текли слёзы.
— Господин Воронов, умоляю вас… — её голос сорвался на жалобный шёпот. — У меня нет пятисот долларов. Мне ещё даже не заплатили за этот месяц работы. Пожалуйста, вычитайте это из моей зарплаты. Я буду работать на вас бесплатно столько, сколько скажете. Только… только не делайте ничего плохого моему мальчику.