Марина благодарно закивала, целуя Зоряне руки, и быстро выбежала из холла, растворяясь в сером киевском дне.
Договориться с Орестом Ковальским оказалось задачей со звёздочкой. Когда Зоряна зашла в его кабинет и выложила всю правду, заведующий посмотрел на неё так, будто она предложила ему поджечь больницу.
— Вы с ума сошли? — прошипел он, нервно протирая очки. — У нас элитное медицинское учреждение, а не студия для съёмок дешёвого ток-шоу! Если жена или этот его Цербер-партнёр узнают, что мы пустили в реанимацию беременную любовницу, нас распнут в прессе!
— Орест Петрович, я прошу вас как врача, а не как администратора, — Зоряна смотрела ему прямо в глаза, не моргая. — Он сдаётся. Ночью он бредил ею. Вы сами знаете, как мощный эмоциональный стимул влияет на нейропластичность и общий тонус таких больных. Если он узнает, что станет отцом, он найдёт силы выжить. Дайте ей две минуты. Никто ничего не узнает.
Ковальский долго молчал, разглядывая капли дождя на стекле. В нём боролись суровый бюрократ и настоящий врач, который знал, что человеческая психика способна творить чудеса, неподвластные никаким протоколам.
— Две минуты, Зоряна, — глухо ответил он. — И если это выйдет нам боком… мы оба будем искать новую работу.
В половине восьмого вечера, когда коридоры отделения погрузились в полумрак, Зоряна провела Марину через служебный лифт. Она помогла ей надеть стерильный одноразовый халат, маску и бахилы. Марина дрожала от страха, как осиновый лист.
Когда они тихо вошли в палату интенсивной терапии, девушка едва не потеряла сознание. На широкой функциональной кровати, опутанный десятками проводов и трубок, лежал её сильный, властный мужчина, который сейчас казался хрупким, как фарфор. Аппараты ритмично пищали, отсчитывая его пульс.
Марина на дрожащих ногах подошла к кровати. Она боялась даже прикоснуться к нему, чтобы не потревожить катетеры. Упав на колени у изголовья, она осторожно, кончиками пальцев, погладила его бледную щёку и наклонилась к самому уху.
— Гриша… родной мой… — её голос срывался на горячечный шёпот, смешанный со слезами. — Я здесь. Я с тобой. Ты должен быть сильным, слышишь? Ты не смеешь меня покинуть.
Савицкий не реагировал. Его грудь медленно поднималась в такт аппарату искусственной вентиляции.
— Гриша, умоляю тебя… — Марина положила его безвольную ладонь себе на живот. — Чувствуешь? У нас будет малыш. Ты скоро станешь папой. Наш мальчик… он уже здесь. Возвращайся к нам, пожалуйста!
Зоряна, стоявшая у двери «на страже», почувствовала, как к горлу подкатил ком. Она смотрела на мониторы. И вдруг, несмотря на полную внешнюю неподвижность пациента, линия его пульса на экране едва заметно изменилась, стала чаще. А пальцы Савицкого, лежавшие на животе Марины, вдруг едва уловимо дрогнули. Это мог быть просто рефлекс, спазм ослабленных мышц, но для Марины это стало настоящим знаком свыше.
— Он услышал… Зоря, он меня услышал! — сквозь слёзы прошептала она.
— Время, Марина, надо идти, — Зоряна осторожно потянула её за плечо. — Если Алёна вернётся раньше…
Она вывела Марину из клиники через чёрный ход. Оставшись одна в холодном, пустом коридоре, Зоряна прислонилась к стене и закрыла глаза. Ей было страшно. Она понимала, что только что собственными руками запустила механизм бомбы замедленного действия. Когда Григорий Савицкий придёт в себя и правда выйдет наружу, этот идеальный фасад столичного богатства разлетится вдребезги, и осколки от этого взрыва неизбежно заденут всех, кто был рядом.
Следующие несколько суток в «Столичной Жемчужине» прошли словно в густом тумане. Иммуносупрессивная терапия, назначенная благодаря наблюдательности Зоряны, дала пациенту тот самый крошечный шанс, за который его измученный организм вцепился мёртвой хваткой. Григорий Савицкий медленно, миллиметр за миллиметром, отдалялся от границы небытия. Он уже мог самостоятельно открывать глаза и даже пытался что-то шептать, хотя сознание ещё часто путалось из-за действия сильных препаратов.
Алёна практически не покидала клинику. Со стороны могло показаться, что она образец преданной жены. Но Зоряна, которая незаметно убирала в коридорах и меняла постель, видела другое. Глаза Алёны бегали, телефон не умолкал от сообщений юристов, а её нервозность только нарастала. Женщина чувствовала, что теряет контроль. Муж жив, но он изменился. В его взгляде, когда он смотрел на жену, больше не было даже того привычного делового уважения — лишь какая-то глубокая, отчуждённая усталость.
А ещё Алёну страшно раздражала одна деталь: эта молоденькая санитарка.
Жена олигарха не могла не заметить, как изменилось отношение врачей к девушке в синей униформе. Заведующий Ковальский здоровался с ней за руку, а всегда надменный Завадский перестал отпускать язвительные шутки. К тому же Алёна краем уха услышала от болтливых медсестёр историю о том, как уборщица «переписала диагноз».
В больном от стресса воображении Алёны мгновенно сложился пазл, далёкий от реальности. «Почему она так убивается из-за чужого мужа? Почему ночами сидит у его палаты? — думала жена, сжимая тонкие губы. — Деньги? Желание выслужиться перед богачом? Или, может… она и есть та самая причина, по которой наш брак последние годы трещит по швам?»
Тем вечером Зоряна задержалась после смены, проверяя запасы стерильных бинтов в процедурной. Едва она закрыла шкаф, дверь кабинета бесшумно открылась. На пороге стояла Алёна. Женщина демонстративно повернула ключ в замке изнутри, отрезая санитарке путь к отступлению.
— Добрый вечер. Вы Зоряна, если не ошибаюсь? — её голос звучал тихо, но в нём звенела сталь. Алёна медленно приблизилась, словно хищник, загоняющий жертву в угол.
