Годы службы слились для Назара в один беспрерывный, монотонный марафон. Родители не уставали жаловаться по телефону, что их единственный сын совсем забыл дорогу к родному порогу. Они умоляли его приехать хотя бы на несколько дней в столицу, но каждый раз десантник находил железное, неоспоримое оправдание: строгое начальство не отпускает, внезапные сборы, внеочередные дежурства. На самом же деле он просто боялся тех улиц, которые дышали воспоминаниями о ней.
Одним прохладным осенним вечером, когда их подразделение отдыхало после тяжелых ночных стрельб на южном полигоне, его боевой товарищ Сашка задумчиво подбросил дров в костер.
— Слушай, Назар, мы с тобой уже сколько пудов соли съели, а ты никогда не вспоминаешь о девушках. У такого фактурного киевского парня точно должна была остаться дома какая-то большая любовь, а? — прищурился товарищ, глядя на искры, взлетавшие в темное небо.
Назар криво, через силу улыбнулся, но в его глазах отразилась такая глубокая, невыносимая тоска, что Сашка мгновенно пожалел о своем вопросе.
— Была, брат. Конечно, была, — тихо ответил десантник, глядя в пламя. — Но жизнь всё перекроила так, что от тех мечтаний осталось одно только пепелище.
Сашка понимающе, по-отечески похлопал его по широкому плечу.
— Знаешь, что я тебе скажу, воин… Если тебя до сих пор так сильно жжет изнутри, значит, ты всё еще ее любишь. Настоящая любовь не выключается по щелчку пальцев. Тебе надо вернуться и поставить точку. Или кому-то разбить лицо, или простить.
А уже на следующее утро Назара неожиданно вызвал к себе командир части. Как выяснилось, Ольга Николаевна, пустив в ход весь свой чиновничий арсенал и влиятельные связи, направила официальный запрос через столичный центр комплектования. Она жаловалась руководству, что ее сыну «незаконно» не дают отпуск уже четыре года подряд.
Опытный седой полковник удивленно поднял брови, глядя на подчиненного:
— Сержант, ты же регулярно берешь законные дни на отдых. Я сам тебе рапорты подписываю.
— Так точно, товарищ полковник. Беру. Но домой я ни разу не ездил, — Назар стоял по стойке смирно, глядя прямо перед собой. Он прекрасно понимал, что возвращение в Киев — это билет в его персональный ад воспоминаний.
— У тебя что, ножи с родителями? Или, может, девушка не дождалась? — проницательно прищурился командир, мгновенно считав психологическое состояние бойца. Он был старым волком и сразу понял, что дело именно во втором. — Послушай мой командирский и просто человеческий совет, сынок. Отпусти ты ту ветреную особу. Изменила — пусть идет с миром, Бог ей судья. Но родителей ты навестить обязан. Не гневи судьбу, пока они живы. Пиши рапорт на поездку домой. Приказ понятен?
Так Назару пришлось собирать вещи и садиться в скорый поезд, направлявшийся в столицу.
Дорога выдалась долгой и изматывающей. Вагоны мерно покачивались, приближая его к неизбежной встрече с прошлым. На крупной узловой станции в Казатине поезд сделал длительную остановку. Проводница объявила, что стоянка продлится около получаса, и пассажиры массово высыпали на перрон. Назар тоже решил воспользоваться случаем, чтобы размять затекшие ноги и купить свежих домашних пирожков, которыми издавна славилась эта транзитная остановка.
Он подошел к первому же торговому лотку, встав в небольшую очередь. Время от времени десантник поглядывал на часы, чтобы не прозевать отправление.
Вдруг его внимание привлекла молодая женщина с ребенком. Они разительно выделялись на фоне шумной, пестро одетой вокзальной толпы. Женщина была одета в очень старый, выцветший плащ, который явно видывал лучшие времена, а ее обувь была совсем изношенной. Рядом стоял маленький мальчик лет трех, крепко держась за ее руку. Он выглядел опрятно, но его осенняя курточка была явно с чужого плеча — закатанные рукава свидетельствовали о том, что одежду брали «на вырост».
Женщина медленно шла вдоль перрона, время от времени тихо, с опущенной головой обращаясь к пассажирам. Сквозь вокзальный шум Назар не мог разобрать ее слов, но красноречивая поза и протянутая рука говорили сами за себя: она просила милостыню.
Десантник почувствовал невольный укол дискомфорта. Его всегда тяготил вид человеческого отчаяния на вокзалах. Он стоял, мрачно наблюдая, как эта маленькая, сломленная жизнью фигурка медленно приближается к его лотку.
В ее осторожной походке, в том, как она наклоняла голову к ребенку, было что-то до боли, до спазма в горле знакомое. Назар сначала не мог понять, что именно вызывает это дежавю. Но когда женщина на миг подняла глаза, умоляя прохожего о копейке… его сердце просто остановилось.
Это была Оксана.
Ее большие, когда-то такие ясные и жизнерадостные глаза мгновенно расширились от абсолютного, парализующего шока. На долю секунды их взгляды пересеклись. Лицо девушки стало белее мела. Она резко, как загнанный зверь, развернулась, подхватила малыша на руки и изо всех сил побежала в противоположную сторону, ныряя в гущу толпы.
Назар даже не успел подумать. Инстинкты сработали быстрее разума. Он бросил только что купленные пирожки прямо на прилавок и рванул за ней. Злость, многолетняя обида, жгучая боль — всё это испарилось в одно мгновение. Осталась лишь непреодолимая потребность догнать ее. В груди бушевал настоящий ураган, а давняя ненависть неожиданно превратилась в острое, до физической боли, чувство жалости.
Он догнал беглянку у самого края платформы, буквально в нескольких метрах от своего вагона, и крепко схватил за худое плечо.
— Оксана, стой! — выкрикнул он хрипло, срываясь на крик. Его голос прозвучал так громко и властно, что несколько прохожих испуганно отшатнулись.