Илона появлялась в пентхаусе каждый день ровно в 11:30. Ослепительная, идеальная, будто только что сошла с обложки глянца. Она была владелицей известной сети элитных салонов красоты «Glyanets» и настоящей звездой столичного Instagram. Каждое утро она приносила роскошные букеты, широко улыбалась в камеру своего последнего iPhone и делала десятки совместных селфи с Екатериной Владимировной.
«Моя невероятная свекровь. Моё главное вдохновение», — писала она в сторис, накладывая безупречные фильтры.
Оксана молча наблюдала за этим театром. С этой девушкой что-то было не так. Настоящее тепло — оно живое, неидеальное. Оно может споткнуться, рассмеяться невпопад или сказать откровенную глупость. Тепло Илоны было жёстко срежиссированным. Каждый жест, каждая улыбка ложились ровно туда, куда было нужно для красивой картинки.
Бабушка Оксаны когда-то говорила: «Когда кто-то слишком осторожен и сладок в своей доброте, деточка, знай — он прячет за ней нечто совершенно противоположное».
День девятый. Оксана возвращалась в комнату с подносом, на котором стоял душистый травяной чай. Дверь была приоткрыта.
Голос Илоны. Низкий. Холодный шёпот, от которого веяло льдом:
— Вы же понимаете, что после свадьбы он всё равно отправит вас в дом престарелых? Хорошее заведение. Очень чистое. Там будут ваши любимые книги. Но там не будет этого панорамного вида. Не будет зимнего сада. И ваш сын будет навещать вас редко. Потому что я объясню ему, что в специализированном учреждении за вами лучше присмотрят профессионалы. И он мне поверит. Он всегда мне верит.
Голос Екатерины Владимировны. Маленький, надломленный:
— Пожалуйста… не надо.
— Тогда не заставляйте меня ускорять процесс. Когда придёт новый врач, вы скажете ему, что в последнее время чувствуете себя дезориентированной. Что забываете вещи и путаете даты. Вы меня поняли?
— …Да.
Оксана замерла в коридоре. Её пальцы побелели, мёртвой хваткой вцепившись в ручки подноса. Она сделала глубокий вдох и вошла в комнату. Обычно. Со спокойной улыбкой на лице.
Илона мгновенно выпрямилась. На её губах расцвела та самая идеальная, инстаграмная улыбка. Мгновенная смена масок. Но Оксана всё слышала. И с этого момента она начала пристально следить за каждым движением невесты.
День двенадцатый. Помогая Екатерине Владимировне переодеваться ко сну, Оксана заметила первый синяк.
На внутренней стороне предплечья. Тёмно-фиолетовый. Чёткой формы — следы от трёх пальцев, которые жёстко впились в тонкую, как пергамент, кожу. Пластиковые подлокотники инвалидной коляски не оставляют таких отпечатков.
Екатерина Владимировна резко дёрнула руку, пряча её за спину.
— Я просто неловкая. Зацепилась за дверной косяк.
— Я купала свою бабушку каждый день на протяжении шестнадцати лет, — тихо ответила Оксана, не отводя взгляда от женщины. — Я знаю разницу между тем, когда человек случайно ударился, и тем, когда его силой схватили, чтобы причинить боль.
Профессор отвела взгляд.
— Это ничего, Оксана. Забудь.
День четырнадцатый. Оксана пришла в комнату после долгой смены в прачечной.
Инвалидная коляска была развёрнута лицом к глухой стене. Екатерина Владимировна сидела в абсолютной тишине. Она смотрела на белую штукатурку с расстояния пятнадцати сантиметров. Она не могла самостоятельно развернуть тяжёлую коляску — её руки были слишком слабы для такого веса.
— Сколько вы так сидите? — ужаснулась Оксана, подбегая ближе.
— Я… не знаю. Который сейчас час?
— Четыре.
— С одиннадцати.
Пять часов. Семидесятиоднолетняя женщина смотрела в пустую белую стену пять часов подряд только потому, что кто-то нарочно развернул её коляску и спокойно ушёл.
Оксана крепко взялась за ручки коляски и развернула её к панорамному окну. Вечерний свет залил лицо женщины. Она заморгала, щурясь, словно только что выбралась из тёмной, душной пещеры.
— Она сказала… что мне надо отдохнуть. Что свет от реки слишком бьёт по глазам, — прошептала Екатерина Владимировна.
— Это правда?
— Нет.
Оксана ничего не ответила. Она молча поправила тёплый плед на коленях женщины. Подала ей книгу с тумбочки. Шире раздвинула тяжёлые шторы. Внизу, под лучами солнца, величественно сверкал Днепр.
Екатерина Владимировна открыла книгу. На первой странице её руки мелко дрожали. На второй — стали увереннее. На третьей — к ней вернулся голос настоящего профессора. Она начала читать вслух, и эти живые слова заполнили комнату, которая задыхалась от мёртвой тишины пять долгих часов.
Оксана стояла у окна и слушала. Её челюсти были сжаты так сильно, что сводило скулы.
На той же неделе Оксана нашла очки Екатерины Владимировны. Илона спрятала их на самом дне комода, под стопкой старых медицинских выписок.
Два дня старая женщина просидела в тумане. Она не могла читать. Не могла любоваться видом. Не могла быть той самой профессором с острым умом. Просто размытая фигура в размытом мире, которую заставляли чувствовать себя беспомощной.
Оксана достала очки. Осторожно протёрла стёкла краем своего белоснежного фартука. Опустилась на колени у коляски и нежно надела их на лицо Екатерины Владимировны. Точно так же, как когда-то надевала очки своей бабушке перед тем, как они читали Библию.
Мир снова обрёл чёткость. Книжный шкаф. Окно. Светлый Днепр. Сочувствующее лицо Оксаны.
— Спасибо… — едва слышно выдохнула Екатерина Владимировна. Её руки снова задрожали.