Той ночью Оксана лежала на своей узкой кровати в маленькой комнатке для прислуги в конце коридора. Она смотрела в потолок. Она плакала не из-за собственной усталости. Она плакала из-за женщины в конце коридора, у которой больше не было сил плакать за себя.
День двадцатый. Четыре часа дня. Оксана шла по коридору и вдруг услышала тихий, сдавленный вскрик из комнаты Екатерины Владимировны.
Она рывком распахнула дверь. Илона стояла вплотную к коляске. Рука пожилой женщины беспомощно лежала на подлокотнике, а пальцы стремительно наливались красным, кожа опухала. Илона только что нарочно наступила своим острым каблуком туфель на тонкие пальцы Екатерины Владимировны.
— Ой, Оксаночка! — Илона мгновенно обернулась, её лицо излучало фальшивую заботу. — Я тут просто поправляла плед моей любимой свекрови.
Тем же вечером Оксана прикладывала лёд к распухшей руке пожилой женщины и осторожно бинтовала травмированный палец.
— Почему вы не расскажете всё сыну? Дмитрий должен знать правду.
— Она сразу отправит меня в приют, — с отчаянием прошептала профессор. — Она уже несколько месяцев убеждает Дмитрия, что я теряю рассудок. Что я всё забываю. Она приводила какого-то своего врача. Сказала ему, что у меня деменция. Она хитро собирает дело, чтобы юридически признать меня недееспособной.
— Но вы же самый острый ум из всех людей, которых я когда-либо встречала!
— Это не имеет значения, Оксана. Значение имеет только то, что она заставит его думать. Она всё продумала до мельчайших деталей.
— Она не умнее вас. Она просто подлее.
— К сожалению, эти понятия слишком часто путают, — горько вздохнула женщина.
День двадцать пятый. Оксана решилась на шаг, который мог стоить ей всего. Она поехала в главный офис компании «УкрАгроСинтез», которой руководил Дмитрий.
Стеклянные стены от пола до потолка, идеальный минимализм, рабочий стол размером с комнатушку Оксаны. Она встала перед ним и рассказала всё. О ежедневных угрозах отправить мать в приют. О нарочно спрятанных очках. О синяке на предплечье. И о каблуке, который вдавливал тонкие пальцы в подлокотник коляски.
Дмитрий слушал с непроницаемым лицом. Потом нажал кнопку на телефоне и вызвал Илону.
Когда Илона вошла, началось настоящее театральное представление. Блестящая актёрская игра, достойная «Оскара». Из её идеально накрашенных глаз мгновенно брызнули слёзы, губы задрожали.
— Как она смеет такое говорить?! — рыдала Илона, прижимая руки к груди. — Дмитрий, ты же знаешь, как я люблю твою мать! Я каждый день приношу ей цветы, мы делаем столько общих фото… Зачем этой девушке так нагло лгать?
Дмитрий молча поднялся. Они втроём поехали в пентхаус. Вошли в комнату Екатерины Владимировны.
— Мама, — жёстко начал Дмитрий. — Оксана утверждает, что Илона причиняет тебе боль. Это правда?
Глаза пожилой женщины метнулись к Илоне, которая стояла прямо за спиной Дмитрия. Лицо невесты излучало безграничную любовь и заботу. Но её взгляд, намертво прикованный к Екатерине Владимировне, недвусмысленно кричал: «Дом престарелых. Изоляция. Одиночество».
— Нет… — едва слышно прошептала профессор, опуская глаза. — Горничная ошибается. Илона очень добра ко мне.
Дмитрий медленно повернулся к Оксане. Его голос был холоден, как сталь:
— Моя мать только что всё сказала. Она просто напугана и слаба. Если ты ещё раз позволишь себе подобные беспочвенные обвинения, я немедленно пересмотрю вопрос твоего трудоустройства.
Он развернулся и вышел. Илона задержалась в дверях и оглянулась на Оксану. Слёзы мгновенно высохли. То, что скрывалось под ними, было абсолютным, непроглядным льдом.
Оксана осталась в комнате. Пожилая женщина неотрывно смотрела на свои колени, её плечи вздрагивали.
— Прости меня, Оксана… — прошептала она.
— Не извиняйтесь. Злитесь!
— Я слишком устала, чтобы злиться.
— Тогда я буду злиться за нас обеих, — твёрдо сказала девушка. Она села у коляски и осторожно взяла Екатерину Владимировну за руку. Ту самую, с распухшим пальцем.
— Только не оставляй меня с ней наедине, — попросила профессор.
— Я никуда не уйду.
Шли недели. Оксана оставалась. Она плела колоски, читала украинских классиков, готовила горячий бограч и часами спорила о смысле жизни. Она просто была рядом.
Дмитрий начал замечать перемены. Нет, не издевательства Илоны. Он заметил разительную трансформацию собственной матери.
Однажды вечером, проходя мимо её комнаты, он вдруг услышал смех. Он резко остановился. Дверь была приоткрыта. Оксана заплетала матери волосы, и они обе горячо спорили о том, чей финал трагичнее — у героев Багряного или Хвылевого. И его мать явно побеждала в споре. Она выглядела… живой. Он не слышал этого смеха целых три года. Он постоял в коридоре две минуты, слушая, а потом тихо ушёл.
Тем же вечером на кухне Дмитрий подошёл к Оксане.
— Моя мать сегодня смеялась, — сказал он, глядя, как девушка нарезает овощи.
— Она смеётся каждый день.
— Раньше такого не было.
— Значит, раньше ей не давали достаточно причин для этого.
— И что же изменилось? — он скрестил руки на груди.