Оксана отложила нож и повернулась к миллиардеру.
— Я заплетаю ей волосы. Я читаю ей книги. Я варю ей бограч. Я спорю с ней о поэзии. Я отношусь к ней как к живому человеку. А не как к безнадёжной пациентке в инвалидной коляске.
— А как к ней отношусь я? — его голос стал опасно тихим.
— Вы относитесь к ней как к своей обязанности. «Как дела, мама?» — «Нормально». Это не разговор сына с матерью. Это отчёт о посещении.
Никто никогда не разговаривал с Дмитрием в таком тоне. Ни генеральные директора, ни члены совета директоров. А его горничная только что это сделала.
— Ей нужен кто-то, кто просто посидит рядом, — голос Оксаны смягчился. — Кто-то, кто иногда позволит ей выиграть спор. Она была выдающимся профессором. Она формировала умы студентов. А теперь она уже три года сидит в этой коляске, и рядом нет никого, кто относился бы к ней так, будто она по-прежнему остаётся той же сильной женщиной.
Дмитрий ничего не ответил. Но той ночью он зашёл в комнату матери. И сел рядом. Не на привычные пять минут для «отчёта». А на целый час.
Тем временем Илона тоже заметила перемены. Екатерина Владимировна становилась сильнее. Её голос звучал громче. Она становилась опасной для планов невестки. Сильная и вменяемая свекровь могла заговорить.
Илона начала действовать агрессивнее. Она добилась увольнения хорошего врача-реабилитолога и заменила его тем, кто отчитывался лично ей. Она начала искусственно ограничивать смены Оксаны, пытаясь задушить эту новую связь.
Месяц четвёртый. Четверг. 16:07.
Екатерина Владимировна наконец обрела свой настоящий профессорский голос.
— Я расскажу сыну, кто ты такая на самом деле, — твёрдо сказала она, глядя прямо в глаза Илоне. — На прошлой неделе он сидел со мной целый час. Он меня слушал. Он снова начинает меня видеть. И когда он увидит меня ясно, он так же ясно увидит и тебя.
Голос Илоны стал плоским и ледяным.
— Нет. Не увидит.
Звук был резким и страшным. Кожа ударилась о кожу. Открытая ладонь молодой женщины с размаху ударила семидесятиоднолетнюю женщину по лицу с такой силой, что её очки слетели и полетели через всю комнату.
Именно в эту секунду Оксана распахнула дверь.
Кадр первый. Илона стоит над инвалидной коляской. Её рука всё ещё поднята в воздухе. На лице — абсолютная пустота. Холодное спокойствие человека, который только что выполнил рутинную задачу.
Кадр второй. Екатерина Владимировна в коляске. Её голова отброшена в сторону от силы удара. Левая щека стремительно краснеет.
Кадр третий. Очки. Они лежат на мраморном полу. Левое стекло треснуло. Вещь, которая была нужна ей, чтобы читать. Чтобы видеть. Чтобы быть собой. Глаза профессора широко раскрыты. В них нет страха. Только абсолютное неповиновение.
Оксана посмотрела на красный след на щеке. Потом на разбитые очки на полу. А потом на пустое, идеально красивое лицо Илоны.
И внутри Оксаны что-то взорвалось.
Это не был гнев. И не показная храбрость. Это был чистый, животный рефлекс. Тот самый рефлекс, который заставлял её каждое утро поднимать больную бабушку. Рефлекс женщины, которую с детства учили стоять стеной между теми, кто слабее, и жестоким миром.
Три быстрых шага.
Её правая рука взметнулась вверх. Открытая ладонь. Не кулак. Это было наказание. Удар той силы, с какой женщины в горных сёлах наказывают тех, кто посмел обидеть их мать.
Ладонь Оксаны с оглушительным звуком врезалась в лицо Илоны.
Илона пошатнулась и упала набок, споткнувшись о подлокотник дивана. Она тяжело рухнула на мрамор. Её идеальная причёска рассыпалась, дизайнерское платье смялось. Она шокированно прижала руку к щеке.
Оксана намертво встала между инвалидной коляской и женщиной на полу. Её ладонь нестерпимо жгло. Она понимала, что её карьере конец. Что её спокойной жизни в Киеве конец. Но ей было всё равно.
— Не смей больше к ней прикасаться! — выкрикнула Оксана.
А позади неё Екатерина Владимировна смотрела на спину девушки в простом сером платье с выражением, которого Оксана никогда ни у кого не видела. Это был взгляд человека, который вдруг осознал: «Кто-то только что вышел драться за меня».
Прошло тридцать секунд. Илона сидела на полу. Её мозг лихорадочно просчитывал ситуацию. Даже сейчас. Слёзы появились мгновенно. Точно по расписанию.
Дверь распахнулась. В комнату вошёл Дмитрий.
Он увидел всё. Свою невесту, которая рыдала на полу. Горничную, которая тяжело дышала, стоя над ней. И свою мать в коляске с красным отпечатком от пощёчины на лице.
Илона заговорила первой. Она всегда говорила первой.
— Она ударила меня! Ни с того ни с сего! Я просто пришла проведать твою мать, а эта сумасшедшая…
Оксана молчала. Она просто стояла и ждала.
— Мама, — голос Дмитрия дрогнул. — Что здесь произошло?
Глаза Екатерины Владимировны переместились на Илону, которая пряталась за спиной Дмитрия. Глаза, которые годами приказывали ей молчать. Которые кричали о приюте и признании недееспособной.
Но сегодня всё было иначе. Сегодня простая девушка из гор пересекла комнату и ударила ту, кто годами причиняла ей боль. Не ради денег. Не ради статуса. А потому, что её бабушка научила её, для чего на самом деле нужны сильные руки.
Кто-то вышел драться за меня.
Замки сломались.
— Она дала мне пощёчину, — чётко сказала Екатерина Владимировна.