Два слова. Самое громкое, хоть и самое мирное землетрясение в истории этого киевского пентхауса.
— Она дала мне пощёчину, — повторила Екатерина Владимировна. — Сегодня. И до сегодняшнего дня тоже.
Её голос креп с каждым предложением. Профессор возвращалась.
— Она больно хватает меня за руки. Она наступает мне на пальцы. Она прячет мои очки. Она разворачивает мою коляску к стене и оставляет там на полдня. Она шепчет, что отправит меня в приют. Что убедит тебя, будто я теряю рассудок.
В комнате повисла мёртвая тишина. А потом старая женщина добавила:
— Она привела своего врача. Сказала ему, что я ничего не помню. Она собирает медицинские справки, чтобы юридически признать меня недееспособной. Потому что семейный траст, мой пятьдесят один процент акций «УкрАгроСинтеза», автоматически переходит под твоё управление, если суд признает меня сумасшедшей. А Илона после свадьбы получила бы влияние на тебя. Она не хотела моей смерти, Дмитрий. Она хотела стереть меня. На бумаге.
Дмитрий перевёл взгляд на Илону. Слёзы всё ещё блестели на её щеках. Но идеальная маска дала трещину. Екатерина Владимировна не должна была заговорить. За три года она ни разу не повысила голос. У Илоны не было запасного плана на такой сценарий.
— Дмитрий, она дезориентирована! Ты же сам видишь! — истерично вскрикнула Илона. — Я же говорила тебе…
— Моя мать только что описала трёхлетнюю кампанию издевательств в точной хронологической последовательности, — ледяным тоном перебил её Дмитрий. — Это не дезориентация. Это показания. Вон отсюда.
— Ты выбираешь какую-то деревенскую прислугу вместо меня?!
— Я выбираю свою мать. И должен был выбрать её ещё три года назад.
Илона вылетела из комнаты. Цокот её каблуков по мрамору становился всё тише. Двери лифта закрылись. Она ушла.
Но это был ещё не конец. Илона вызвала полицию в 18:14. «Домработница моего жениха совершила на меня нападение».
Технически это была правда. Оксана действительно её ударила. Закон не спрашивает «почему», он фиксирует факт. Оксану допросили. Её предупредили об уголовной ответственности. Илона мгновенно слила историю через своих подруг-блогеров в Instagram. Заголовки кричали: «Неадекватная домработница напала на владелицу сети Glyanets в элитном пентхаусе!».
Комментарии под постами пылали ненавистью: «Посадить её!», «Кто она вообще такая, чтобы поднимать руку на Илону?!». Нарратив принадлежал Илоне. Так было всегда.
Оксана сидела в своей маленькой комнатке и читала эти комментарии. Её руки не дрожали. Её бабушка выслушивала и не такое от сельских сплетниц, которые считали болезнь суставов «карой Господней».
Дмитрий постучал в её дверь.
— Я нанял для тебя лучшего адвоката.
— Почему? — тихо спросила Оксана.
— Потому что ты сделала то, что должен был сделать я.
— Я ударила вашу невесту.
— Ты ударила женщину, которая пытала мою мать. Украинские суды могут с этим не согласиться, но они увидят доказательства.
— Какие доказательства?
— Я установил скрытые камеры в системе «умный дом» после ремонта. В каждой комнате. Они синхронизируются с частным сервером. Илона о них не знала.
Оксана не мигая смотрела на него.
— Четыре месяца записей?
— Четыре месяца.
— Тогда почему вы не проверили их сразу, когда я впервые вам обо всём рассказала?
У него не было ответа. Потому что правдивый ответ звучал так: он просто не хотел видеть.
— Я смотрю их сейчас, — ответил он. И это была самая тихая фраза, которую когда-либо произносил этот властный мужчина.
Он смотрел их той ночью. Шесть часов подряд. Один в своём огромном офисе, освещённом лишь бледным сиянием монитора.
Он видел, как Илона методично прятала очки. Как открывала комод, клала их на самое дно и спокойно уходила, оставляя семидесятиоднолетнюю женщину в размытом тумане. Он видел, как она разворачивала коляску к стене. Как пальцы матери судорожно цеплялись за подлокотники, пытаясь развернуться самостоятельно. Как она сдавалась. И сидела. Часами. Глядя на белую штукатурку, тогда как за спиной сверкал Днепр.
Он видел, как Илона наступила на пальцы матери. Услышал тихий вскрик, который резко оборвался. Видел улыбку на лице Илоны. И это была даже не жестокость. Это было нечто куда страшнее. Это была скука. Ей было скучно от боли старой женщины. Для неё это была просто рутина.
Он слышал шёпот. Аудио было достаточно чётким, чтобы разобрать каждое слово: «Он отправит вас в приют… Вы умрёте в одиночестве… Он поверит мне». Он смотрел, как лицо его матери впитывало каждое слово. Как профессор сжималась, уменьшалась, гасла прямо на глазах. Женщина, которую уничтожали. Визит за визитом. Шёпот за шёпотом.
А потом он увидел Оксану.
Оксану, которая заплетала колоски. Её терпеливые, нежные движения. И лицо матери, оживавшее, как только причёска обретала форму. Он видел, как Оксана находила спрятанные очки. Как протирала их своим фартуком. Как становилась на колени у коляски и осторожно надевала их на лицо матери.
Он видел, как Оксана разворачивала коляску от глухой стены к окну. Как солнечный свет заливал лицо матери, и та моргала, словно выходя из тёмной пещеры. Как Оксана приносила горячий бограч, и пар поднимался над тарелкой. Как Оксана сидела рядом в темноте, держа распухшую руку матери. Без слов. Просто была рядом.