Тарас понимающе, по-отечески похлопал его по крепкому плечу.
— Знаешь, что я тебе скажу, воин… Если тебя до сих пор так сильно жжёт изнутри, значит, ты до сих пор её любишь. Настоящее чувство не выключается щелчком тумблера. Тебе надо вернуться домой и поставить жирную точку. Или кому-то разбить лицо за предательство, или просто простить и жить дальше.
А уже на следующее утро Богдана неожиданно вызвал к себе командир части. Как выяснилось, Лариса Петровна, пустив в ход весь свой чиновничий арсенал и влиятельные киевские связи, направила официальный запрос через Главное управление комплектования. Она нагло жаловалась высшему руководству, что её сыну якобы «незаконно» не дают отпуск уже четыре года подряд.
Опытный седой полковник удивлённо поднял густые брови, глядя на рапорт подчинённого:
— Сержант, ты же регулярно берёшь законные дни на отдых. Я сам тебе бумаги подписываю.
— Так точно, товарищ полковник. Беру. Но домой к родителям я ни разу не ездил, — Богдан стоял по стойке смирно, глядя прямо перед собой.
— У тебя что, ножи с семьёй? Или, может, столичная краля не дождалась? — проницательно прищурился командир, который был старым волком и сразу считал психологическое состояние бойца. — Послушай мой командирский и просто человеческий совет. Отпусти ты ту ветреную особу. Изменила — Бог ей судья. Но родителей ты навестить обязан, пока они живы. Пиши рапорт на поездку в Киев. Приказ понятен?
Так Богдану пришлось собирать вещи и садиться в скорый поезд, направлявшийся в столицу.
Дорога выдалась долгой и морально изматывающей. Вагоны мерно покачивались, приближая его к неизбежной встрече с призраками прошлого. На большой узловой станции в городе Казатин поезд сделал традиционную долгую остановку. Проводница объявила, что стоянка продлится полчаса, и пассажиры массово высыпали на перрон подышать воздухом. Богдан тоже решил размять затёкшие ноги и купить знаменитых казатинских пирожков с вишней, которые продавали местные хозяйки.
Он подошёл к первому же торговому лотку, кутаясь в воротник куртки от пронизывающего осеннего ветра. Вдруг его внимание привлекла молодая женщина с маленьким ребёнком. Они резко выделялись на фоне шумной, пёстро одетой вокзальной толпы. Женщина была одета в очень старый, выцветший плащ, который явно видывал лучшие времена, а её обувь совсем износилась. Рядом стоял маленький мальчик лет трёх, крепко держась за её руку. Он выглядел удивительно чисто и опрятно, но его курточка была явно с чужого плеча — закатанные рукава говорили о том, что одежду брали «на вырост».
Женщина медленно шла вдоль длинного перрона, время от времени тихо, с опущенной головой обращаясь к пассажирам. Сквозь грохот поездов Богдан не мог разобрать её слов, но красноречивая поза и робко протянутая рука говорили сами за себя: она просила милостыню.
Десантник почувствовал невольный спазм неловкости. Его всегда тяготил вид такого открытого человеческого отчаяния. Он стоял с горячим пирожком в руке, мрачно наблюдая, как эта маленькая, сломленная жизнью фигурка медленно приближается к нему.
В её осторожной походке, в том, как она нежно склоняла голову к малышу, было что-то до боли знакомое. Богдан сперва не мог понять, откуда берётся это жуткое дежавю. Но когда женщина на миг подняла глаза, умоляя очередного прохожего о копейке… его сердце просто остановилось, пропустив удар.
Это была Вероника.
Её большие, когда-то такие ясные и жизнерадостные глаза мгновенно расширились от абсолютного, парализующего шока. На долю секунды их взгляды пересеклись. Лицо девушки стало белее мела. Она резко, как загнанный зверёк, развернулась, подхватила сына на руки и изо всех сил побежала в противоположную сторону, ныряя в гущу толпы.
Богдан даже не успел подумать. Военные инстинкты сработали быстрее, чем ошеломлённый разум. Он швырнул только что купленную сдобу прямо на бетонный перрон и рванул за ней.