Злость, многолетняя обида, выжженная в душе боль — всё это испарилось в одно короткое мгновение. Осталась лишь животная, непреодолимая потребность догнать её. В груди военного бушевал настоящий эмоциональный ураган, а давняя, заскорузлая ненависть неожиданно превратилась в острое, до физического спазма, чувство жалости.
Он догнал беглянку у самого края бетонной платформы, буквально в нескольких метрах от своего вагона, и крепко схватил её за худое, дрожащее плечо.
— Ника, стой! — выкрикнул он хрипло, срываясь на крик. Его командирский голос прозвучал так громко и раскатисто, что несколько прохожих испуганно шарахнулись в сторону.
Она замерла на месте, словно вкопанная. Медленно, преодолевая невероятное внутреннее сопротивление, девушка повернулась к нему. Её осунувшееся, но всё ещё такое родное лицо было искажено жуткой смесью адской боли, унижения и глухого отчаяния. Богдану стало по-настоящему страшно от этого взгляда.
Маленький мальчик, которого она изо всех сил прижимала к груди, мгновенно почувствовал мамину панику и громко, испуганно расплакался, пряча личико в воротник её старого плаща. Крупные слёзы сплошным потоком текли по бледным щекам Вероники. Это жалкое зрелище в один миг разрушило ту железобетонную стену безразличия, которую Богдан так старательно и долго выстраивал.
— Тише, тише, маленькая… Успокойся, прошу! — растерянно бормотал он, ощущая собственную полную беспомощность перед этим бездонным горем. Он продолжал держать её за руку, панически боясь, что она снова вырвется и навсегда исчезнет в толпе транзитных пассажиров.
— Пусти, мне больно! — вдруг сдавленно всхлипнула девушка.
Десантник словно очнулся от тяжёлого транса. Он осознал, что от волнения сжал её запястье стальными тисками, и резко отдёрнул руку. Его сердце колотилось так, будто он только что пробежал многокилометровый кросс в полной экипировке.
— Не убегай! — с нескрываемым отчаянием в голосе попросил юноша. — Мы должны поговорить! Я имею на это право, слышишь? Я хочу наконец узнать правду!
Ника сделала рефлекторное движение, чтобы уйти, но замерла, услышав его надломленный, искренний тон, в котором не было ни капли агрессии.
— Ника, я знаю, что ты не дождалась… Моя мать мне всё рассказала ещё тогда. О тебе, о Вадиме, о тех проклятых фотографиях… Я сходил с ума от ярости и хотел стереть тебя из памяти. Но раз уж судьба нас здесь, на этом холодном перроне, столкнула лбами… Давай поговорим. Что с тобой вообще случилось? Почему ты в таком состоянии? Почему ты здесь просишь копейки?! — выпалил Богдан, не давая ей опомниться.
Но девушка лишь горько молчала, качая головой и глотая горькие, солёные слёзы.
В это время молодая проводница выглянула из открытых дверей его вагона и громко крикнула, перекрывая вокзальный шум:
— Товарищ военный! Скорый отправляется! Зайдите внутрь, сейчас двери автоматически заблокируются!
Богдан перевёл взгляд на Веронику, потом на маленького мальчика. Малыш уже перестал плакать и теперь с огромным удивлением таращился на незнакомого высокого дядю в военной форме. У этого ребёнка были такие до боли знакомые, родные черты лица… Богдан вдруг ясно осознал, что просто физически не сможет сейчас развернуться, сесть в тёплый вагон и уехать прочь в свою комфортную столичную жизнь. Несмотря на всю боль от её предполагаемой измены, он должен был выслушать её до конца.
— Я дальше не еду! — крикнул он проводнице, резко повернув голову. — Выбросьте мои вещи на перрон, немедленно!
Женщина в форме удивлённо округлила глаза, хотела было начать спорить по инструкции, но, взглянув на непоколебимое, суровое лицо десантника, молча выставила на бетонную платформу его тяжёлую тактическую сумку.
Через мгновение синие вагоны плавно тронулись, навсегда оставляя их втроём посреди вокзальной круговерти. Богдан с огромным облегчением выдохнул: Ника не воспользовалась моментом и никуда не убежала. Слёзы на её щеках уже подсохли, а малыш, крепко прижатый к её груди, доверчиво положил светлую головку ей на плечо.
Они молча отошли от шумного перрона и нашли свободную старую деревянную скамейку в тихом, засыпанном жёлтой листвой сквере у вокзала. Обоим было невероятно трудно подобрать правильные слова. Наконец Богдан, нервно хрустнув суставами пальцев, решился нарушить эту тяжёлую, наэлектризованную тишину.
— Лариса Петровна рассказала мне о твоей беременности, — начал он глухим голосом, разглядывая носки своих армейских ботинок. — Сказала, что видела тебя на Подоле уже с большим животом. Но хуже не это… Она рассказала про Вадима. Про то, что вы были вместе сразу после моего отъезда в часть. Он якобы сам приносил ей ваши общие фото в постели. Почему ты сама не объяснила мне, что произошло? Могла бы написать! Я же места себе не находил!
Вероника лишь горько, с глубоким надрывом улыбнулась. В этой измученной улыбке было столько выстраданной боли, что парню стало не по себе.
— Твоя мать много чего тебе наговорила… И ты ей сразу поверил? Без всякого сомнения решил, что я могла так дёшево тебя променять после нашей ночи на Трухановом острове? — тихо спросила она. В её голосе не было ни капли злости, только безграничная, океанская усталость.
— А как я мог не поверить?! — горячо возразил Богдан, резко повернувшись к ней. — Ты же просто растворилась в воздухе! И вот я вижу тебя, и у тебя есть ребёнок… — он кивнул на мальчика, который мирно разглядывал пуговицы на мамином старом плаще.
— Ребёнок, конечно, есть, — прошептала девушка, нежно поглаживая малыша по светлым волосам. — Но ты не знаешь и десятой доли правды, Бодя. Я расскажу тебе всё. А ты уже сам решай, верить мне или своей влиятельной матери.
И она начала свою тяжёлую, как камень, исповедь.
Четыре года назад, вскоре после того как Богдан уехал в учебный центр, Ника успешно сдала чрезвычайно сложные вступительные экзамены в Столичный медицинский профессиональный колледж. Это был адский период: девушка разрывалась между подготовкой, тестами и ночными подработками, чтобы хоть как-то помогать своей больной матери, Надежде. В тот знаменательный день, выйдя из приёмной комиссии после трёх суток без сна, она была совершенно измотана, но счастлива. Прямо у выхода она случайно столкнулась с Вадимом.