Однако, пока разум лихорадочно пытался найти хоть какое-то логическое объяснение, тело уже действовало на выработанных в армии рефлексах. Он оделся за считаные секунды, натянув на себя первые попавшиеся вещи из шкафа. До здания столичного роддома он домчался по широким, абсолютно пустым ночным проспектам Киева меньше чем за полчаса, не обращая внимания на мигающие жёлтые светофоры.
Кажется, он ещё никогда в жизни не вёл машину так агрессивно и резко. На лбу густо выступил холодный пот. Он интуитивно, каждой клеточкой своего существа понимал: что-то пошло критически не так. Роды были слишком ранними и стремительными, а голос его любимой звучал слишком измученно.
Но самым невыносимым для него в те адские минуты было острое осознание собственного абсолютного бессилия. Сейчас жизнь двух его самых родных людей зависела исключительно от профессионализма незнакомых врачей. В самом приёмном отделении, к его шокированному удивлению, было тихо, лишь монотонно гудели лампы дневного света под потолком.
Он далеко не сразу добился, чтобы хоть кто-то обратил на него внимание. Наконец к стойке подошла дежурная медсестра с усталым взглядом.
— Ваша жена сейчас в операционной, туда категорически нельзя, — металлическим, заученным голосом отрезала она.
— Но ей же ещё рано рожать! Что с ней?! — умоляюще, срываясь на крик, спросил Назар, сжимая край стойки регистратуры так, что побелели костяшки пальцев.
— Ждите в коридоре. Врач выйдет и всё вам объяснит, — коротко ответила она и быстро скрылась за тяжёлыми матовыми дверями.
Прошёл долгий, невыносимый час, показавшийся измученному Назару настоящей вечностью. За ним потянулся второй, потом третий. Секундная стрелка больших настенных часов отсчитывала время так медленно, будто механизм нарочно погрузили в густую смолу. Каждый её удар отдавался в висках мужчины тупой, пульсирующей болью.
За большим окном коридора уже начало сереть рассветное киевское небо, разгоняя ночную тьму, когда к нему наконец тяжёлыми шагами вышел хирург. Он выглядел катастрофически измождённым. Его медицинский костюм был сильно измят, но на руках он чрезвычайно бережно держал небольшой тёплый свёрток — новорождённого младенца.
— Вы муж Соломии Васильевны? — тихо, почти шёпотом спросил врач, внимательно глядя на измученного Назара.
— Я… — едва выдавил из себя мужчина, поднимаясь на ватных ногах. — Доктор, как всё прошло? Как там моя Соля?
Он с невероятной надеждой кивнул на крошечный свёрток в руках медика.
— Познакомьтесь, это ваша дочка, — мягко сказал хирург, передавая невесомого ребёнка в дрожащие руки Назара. — Она немного поспешила появиться на свет, но дышит сама, сердечко бьётся ровно. Несколько недель крошке придётся побыть у нас под наблюдением в специальном боксе. А вот что касается вашей жены…
Врач вдруг резко замолчал и тяжело, судорожно вздохнул. Назар почувствовал, как внутри всё стремительно похолодело, будто его с размаху бросили в ледяную воду. Эта пауза была страшнее любых слов.
— Мы сделали всё, что позволяла современная медицина. Поверьте, мы боролись за неё до последней секунды… Но возникли молниеносные, непредсказуемые осложнения. Её организм просто не выдержал нагрузки.
— Доктор, не молчите! Что с Соломией?! — почти крикнул Назар, срываясь на глухой стон.
— Мне очень жаль… Вашей жены больше нет, — быстро ответил врач, глядя ему прямо в глаза с неподдельной человеческой скорбью.
Мир вокруг Назара за долю секунды потерял все краски, превратившись в чёрно-белое, размытое кино. Звуки больницы слились в один сплошной, давящий на уши белый шум. Он совершенно не помнил, как на слепом автопилоте добрался домой сквозь утренние столичные пробки.
Дома, в коридоре, где ещё витал тонкий, щемящий аромат её цветочных духов, он нашёл в себе последние крохи сил, чтобы набрать номер пана Василия. Дрожащим, совсем чужим голосом он сообщил родителям эту страшную весть, навсегда расколовшую их жизни на «до» и «после». А после того как нажал кнопку отбоя, самообладание окончательно покинуло его. На него навалилась такая чёрная, вязкая депрессия, какой он никогда в жизни не испытывал.
Назар полностью, наглухо замкнулся в себе, отгородившись от всего окружающего мира. Он выключил мобильный телефон и швырнул его куда-то под диван. Дозвониться до него не могли ни встревоженные врачи, где в тёплом кювезе оставалась его крошечная дочь, ни убитые собственным огромным горем родители Соломии. В конце концов пан Василий, всерьёз опасаясь за состояние зятя, решил немедленно приехать к нему.
Переступив порог знакомой квартиры, пожилой мужчина застал входную дверь незапертой. Внутри царил сплошной тяжёлый мрак — плотные блэкаут-шторы были наглухо задёрнуты, а в комнатах стоял спёртый запах непроветриваемого помещения. Назар сидел на голом полу в углу, крепко обхватив голову руками. Он был страшно заросший, измождённый, с пустым, совершенно стеклянным взглядом, который давно перестал воспринимать реальность.
Тяжело, с болью вздохнув и смахнув с лица собственную жгучую слезу, тесть молча взялся за дело. Он резким движением раздвинул шторы, впуская в комнату спасительное киевское солнце, и настежь распахнул окна. Потом быстро заварил на кухне невероятно крепкий чай и только тогда подошёл к зятю. Назар был настолько глубоко погружён в своё горе, что просто не хотел никого видеть и слышать.
— Зачем вы пришли, пан Василий… Оставьте меня в покое, — глухо, совершенно безжизненно прохрипел он. — Зачем мне теперь вообще эта жизнь? Больше нет никакого смысла.
— Ты что же это с собой делаешь, сынок? — с огромной болью, но твёрдо произнёс тесть, тяжело садясь рядом на пол. — У тебя же дочь осталась там, в больнице! Ты вообще об этом не забыл в своём эгоистичном горе? Крошка, которая с первого дня своей жизни осталась без матери.
Голос пожилого мужчины дрогнул, но он не отвёл сурового взгляда.
— Неужели ты хочешь, чтобы из-за твоей нынешней слабости она потеряла ещё и отца? Хочешь, чтобы она оказалась там же, где вырос ты? В детдоме?!
Назар резко вздрогнул, словно от мощного удара током. Эти слова попали в самую болезненную, ещё не зажившую точку его души. Упоминание об интернате мгновенно отрезвило воспалённый разум.
— Или, может, ты думаешь, что нам с паней Галиной сейчас легко?! — продолжил пан Василий, срываясь на эмоции. — Мы же ребёнка своего единственного потеряли. Нашу вселенную. Но мы держимся из последних сил, потому что точно знаем, что нужны этой маленькой внучке! Разве ваша Соля всё это одобрила бы? Она больше всего на свете хотела бы, чтобы ты был сильным мужчиной.
Назар виновато опустил глаза. Ему вдруг стало невероятно стыдно за свою безмерную жалость к себе. По его впалой щеке впервые за эти адские дни скатилась настоящая, солёная слеза облегчения. Блок сломался.
— Вы правы… Я просто сдался, — с нечеловеческим усилием выдавил из себя юноша. — Я просто очень боюсь. Не знаю, справлюсь ли я один с младенцем без неё.
— Не казни себя, — уже гораздо мягче ответил тесть, обнимая его за плечо. — У тебя есть мы. Мы с первого дня приняли тебя в семью и никогда не оставим. Давай, возвращайся к работе, зарабатывай на будущее, а мы с радостью присмотрим за внучкой. Вы успели решить, как её назвать?
— Злата, — едва слышно, но уже более осознанно отозвался Назар. — Она наша золотая девочка. Так мы её и назовём.