Он махнул рукой в сторону усиленных вольеров, где за двойной металлической сеткой метались бельгийские малинуа. Это были не просто собаки. Это были живые, идеально натренированные штурмовые машины, обученные работать в самых адских условиях городских боев.
— И дружеский совет, тетя Соломия. Твой предшественник едва не остался без руки, когда сунулся к Бурану. Это тот огромный, крайний слева. У него черная маска на морде и тяжелая контузия. Он шуток не понимает. Рвет без предупреждения.
Мои глаза на долю секунды метнулись в сторону сектора «Альфа». Потом я перехватила метлу поудобнее и молча двинулась к вольерам. Ни единого лишнего слова. Ни одного вопроса. Тарас удивленно переглянулся с Алиной.
— Ставлю пять чашек кофе, что она сбежит с истерикой к обеду, — самоуверенно бросил лейтенант.
— Даю ей ровно час, — расхохотался Богдан. — Буран бросается на все, что приближается к его сетке ближе чем на метр.
Чуть в стороне, у технического помещения, стоял мастер-сержант Петрович, которого все уважительно называли «Батей». Ему было далеко за пятьдесят. Он тренировал собак еще тогда, когда эти дерзкие молодые парни ходили в начальную школу. Его обветренное, иссеченное глубокими морщинами лицо оставалось совершенно невозмутимым. Но в том, как внимательно он прищурился, вглядываясь мне в спину, читалось острое, профессиональное напряжение. Его колоссальный опыт подсказывал: что-то в этой картине было кардинально не так. Моя походка была слишком мягкой, слишком выверенной для обычной уборщицы.
Когда я приблизилась к первому вольеру, лай стал просто оглушительным. Здоровенная немецкая овчарка бросилась на решетку, лязгая металлом так, что звук бил прямо по диафрагме. Я спокойно шла дальше. Второй, третий, четвертый вольер — каждый пес бесновался все сильнее, чувствуя чужака.
И тут я поравнялась с территорией Бурана.
Этот малинуа превосходил все страшилки Тараса. Сорок килограммов стальных мышц и чистой, неудержимой ярости. В его медицинской карте, которую я, разумеется, официально «никогда не видела», были зафиксированы серьезные травмы инструкторов и абсолютная, тотальная нетерпимость к новым людям.
Буран бросился на дверь в ту же секунду, когда моя тень упала на его бетон. Его рык был самым глубоким, гортанным звуком, идущим из самых недр грудной клетки. Звуком, не сулившим ничего, кроме немедленной, кровавой атаки.
А потом… все внезапно оборвалось.
Лапы Бурана тяжело опустились на землю. Его массивная голова чуть склонилась набок. Страшный рык замер в горле на полутоне, и над сектором воцарилось то, чего здесь не слышали очень давно: абсолютная, звенящая тишина. Пес медленно сел. Уши плотно прижались к голове, а глаза — два темных, умных уголька — впились в мое лицо, сканируя каждую черту.
А хвост… Хвост, который не проявлял ни капли радости к людям уже несколько тяжелых лет, сделал неуверенное, медленное движение по бетону.
Шурх-шурх.
Я остановилась ровно на один удар сердца. Потом совершенно спокойно, с легкой полуулыбкой прошла мимо, направляясь за шлангом для воды. Буран провожал меня взглядом, в котором светилось единственное логичное объяснение произошедшего: он меня узнал.
— Да ну, серьезно? — растерянный голос Тараса долетел до меня сквозь порывы холодного ветра.
Алина, цокая каблуками своих тактических ботинок, подошла ближе к сетке, чтобы рассмотреть это чудо. Буран мгновенно изменился. Он яростно бросился на решетку, клацнув зубами в миллиметре от ее лица. Женщина с пронзительным визгом отшатнулась, едва не подвернув ногу и побледнев как стена.
— Она чем-то натерла свою одежду? — неуверенно пробормотал Богдан, пряча телефон. — Или Буран просто теряет хватку и стареет?
Мастер-сержант Петрович молчал. Но он не сводил своих цепких глаз с моих рук, которые методично, без малейшей дрожи подключали воду к гидранту.
Утро растянулось в холодной дымке, густо пропитанной специфическим запахом дезинфекторов и мокрой собачьей шерсти. Я работала как отлаженный механизм. Вольер за вольером. Инструкторы наблюдали издалека, нервно выкуривая сигареты. Каждый пес, на территорию которого я заходила со шваброй, мгновенно успокаивался. Будто меня окружал невидимый, непробиваемый купол абсолютного спокойствия.
Ближе к девяти утра у сержанта Богдана лопнуло терпение. Ему поручили контролировать новенькую, но смотреть, как уборщица просто машет тряпкой и выживает там, где другие сдаются, было откровенно скучно и било по его самолюбию. Когда я добралась до последнего ряда, он решил действовать радикально.
— Слышишь, тетя Соломия! — крикнул он, снова касаясь кармана с включенной камерой. — Зайди в седьмой номер. Там надо срочно вымыть поилку. Пес сейчас смирный, на сильных антибиотиках, еле на лапах стоит. Зайдешь, протрешь и на выход.
Я бросила беглый взгляд на табличку седьмого вольера. Кличка: «Смерч». Ярко-красным маркером по металлу было выведено: «ВНИМАНИЕ! НЕКОНТРОЛИРУЕМАЯ АГРЕССИЯ. ЗАХОДИТЬ ТОЛЬКО ВДВОЕМ». Богдан специально, будто невзначай, заслонил эту надпись своим широким плечом.
— Давай живее, скоро начальство с проверкой будет, — подгонял он, едва скрывая нервную, предвкушающую зрелище улыбку.
Я прекрасно понимала, что он врет. Это было видно по его бегающим глазам, по напряженной позе и острому запаху адреналина, который от него исходил. Но я просто взяла щетку, открыла дверцу и спокойно переступила порог.