Клац. Тяжелый металлический засов за моей спиной мгновенно закрылся.
Смерч не был ни на каких антибиотиках. Это был огромный, черный как смоль «немец», которого недавно списали с боевых задач из-за полностью сломанной психики. Его дни на этой базе были сочтены, в штабе уже готовили печальные документы на усыпление. Пес мгновенно сорвался с места — шерсть дыбом, губы мелко дрожат, обнажая желтоватые, острые клыки.
Богдан за решеткой затаил дыхание. Он ждал паники. Ждал криков о помощи, истеричного стука в дверь и слез. Он хотел увидеть, как эта странная женщина сломается.
Я медленно, без единого резкого движения, положила щетку на холодный бетон. Выпрямилась. Ни капли страха в глазах. Ни сбоя дыхания, ни учащенного сердцебиения. Я смотрела на этого искалеченного войной зверя так, как смотрят на раненого побратима, которого осторожно вытаскивают из-под бетонных завалов.
Смерч пошел в атаку. Низкий старт, когти скребнули по полу, из горла вырвалось глухое, смертоносное рычание.
Я не сделала ни шага назад. Лишь плавно присела на корточки, визуально уменьшая свой силуэт, и посмотрела прямо ему в глаза. В мире гражданских кинологов это считается прямым вызовом и самоубийством. Но на языке стаи — это было предложение мира от куда более сильного.
Пес резко затормозил буквально в полуметре от моего лица. Его когти проскрежетали по бетону, оставляя следы. Что-то в его контуженном, измученном мозгу громко щелкнуло. Вся показная агрессия испарилась за секунду, как утренняя роса под палящим солнцем. Смерч тихо, жалобно заскулил, очень осторожно ткнулся горячим, влажным носом мне в ворот куртки и тяжело опустился на живот. Он положил свою большую, тяжелую голову прямо мне на колени, ища защиты.
— Твою ж мать… — побледнел Богдан, опуская смартфон. Его руки задрожали.
Со стороны ветеринарного пункта, что было сил, бежала Оксана, главная врач центра. Увидев Богдана у запертого седьмого вольера, она мгновенно оценила ситуацию и все поняла.
— Ты что творишь, придурок?! Открой немедленно! Он же ее разорвет! — закричала она на всю базу.
Она подлетела к вольеру, звеня связкой ключей, ее руки тряслись от ужаса. Оксана готовилась увидеть худшее: кровь, рваные раны, трагедию, которая поставит крест на карьере всех присутствующих. Дверь с грохотом открылась.
Но вместо кровавой драмы она увидела меня. Я спокойно, ритмично чесала Смерча за ухом, а пес, который месяцами не подпускал к себе ветеринаров и бросался на шприцы, жмурился от удовольствия и тихо, доверчиво сопел мне в ладонь.
— Как… — голос Оксаны резко оборвался. — Как ты это сделала? Он же неконтролируемый.
Я медленно подняла на нее глаза. Мое лицо оставалось совершенно невозмутимым, но во взгляде на короткий миг мелькнуло нечто настолько древнее, темное и тяжелое, что врач невольно смутилась и отвела глаза.
— Он не неконтролируемый, доктор. Ему просто больно и страшно. Между этим огромная разница, которую стоит понимать.
Я плавно поднялась, отряхнула колени от пыли и взяла свое пластиковое ведро. Смерч провожал меня тоскливым, глубоким взглядом, в котором читалась лишь одна мольба: «Останься».
Оксана резко повернулась к Богдану, который стоял белее мела, не в силах вымолвить ни слова.
— Я сегодня же пишу рапорт руководству, — прошипела она ему в лицо. — За такие фокусы ты пойдешь под трибунал, идиот.
— Не стоит, — мой голос прозвучал тихо, но с такой ледяной, безапелляционной уверенностью, что оба мгновенно замерли. — Я просто выполняю свою работу. Лишний шум нам ни к чему. Инцидент исчерпан.
Я развернулась и размеренным шагом пошла к следующему ряду вольеров, оставляя за своей спиной густую, вязкую тишину и десятки вопросов, на которые у этих людей пока не было ответов. Но я прекрасно знала: это было лишь начало моего возвращения.
Рапорт об утреннем чрезвычайном происшествии в секторе «Альфа» оказался на массивном дубовом столе командира центра, полковника Ильенко, в одиннадцать тридцать. Командир дважды, с нарастающим раздражением, перечитал докладную записку дежурного офицера. Он тяжело вздохнул, потер усталую переносицу и резким движением нажал кнопку внутреннего селектора:
— Черного ко мне. Немедленно.
Кабинет начальника базы «Волынский рубеж» располагался на втором этаже главного административного корпуса. Из его широкого панорамного окна открывался безупречный вид на мокрый плац и тактическую полосу препятствий, где как раз сейчас под ледяным осенним дождем гоняли молодых курсантов. Когда старший лейтенант Тарас Черный переступил порог, Ильенко даже не обернулся. Он продолжал стоять спиной к массивной двери, крепко заложив руки за спину.
— А теперь попробуй объяснить мне, старший лейтенант, — голос полковника звучал тихо, но в этой обманчивой тишине скрывалась настоящая буря, готовая сорваться в любую секунду. — Какого черта гражданская женщина, которую мы наняли скрести бетон три дня назад, оказывается в закрытом вольере с псом, на клетке которого висит красная бирка высшего уровня опасности?
Тарас вытянулся, словно проглотил стальной прут, глядя четко перед собой.
— Товарищ полковник, я признаю, что не проконтролировал этот момент. Это была абсолютно глупая, незрелая инициатива сержанта Богдана. Неудачная, бессмысленная шутка над новой сотрудницей.
— Шутить твои подчиненные будут в отпуске! — Ильенко резко развернулся на каблуках, его серые, холодные глаза сверлили офицера насквозь. — У меня тут элитное кинологическое подразделение, а не детский лагерь отдыха. Ты хоть на долю секунды представляешь, что бы началось, если бы Смерч ее покалечил? Прокуратура, мгновенное уголовное производство, громкий скандал в прессе — нас бы просто сравняли с землей! И все это счастье валится нам на голову накануне масштабного визита высшего командования и международных инструкторов!
— Виноват. Проведу максимально жесткую воспитательную беседу с личным составом.
— Беседу он проведет… — полковник с отвращением подошел к своему столу, взял тонкую картонную папку и швырнул ее перед Тарасом. — Читай внимательно. Соломия Величко. Статус — внутренне перемещенное лицо. До начала большой войны жила в Мариуполе. Дальше — сплошной белый лист. Ни родственников, ни детей, ни имущества. Наша служба безопасности пробивала ее по всем доступным базам — чистая, как хрусталь. Это обычная, сломленная горем женщина, которая потеряла родной дом и просто ищет возможность заработать на кусок хлеба.
— С ней что-то кардинально не так, товарищ полковник, — рискнул возразить Черный, чуть подавшись вперед.
— Собаки? — иронично поднял бровь Ильенко.
— Именно так. Животные ее слушаются. Все до единого, без единой команды. Даже контуженный Смерч. Даже Буран, который собственных теней боится и рвет все живое. Это выходит за рамки любой нормы и кинологической науки. У нее полностью атрофировано чувство страха. Совсем.
Ильенко горько хмыкнул, тяжело опускаясь в свое кожаное кресло.
— А тебе не приходило в голову, Черный, что у этого человека просто была такая жизнь, после которой даже разъяренные штурмовые собаки уже не пугают? Может, она месяцами под ежедневными обстрелами в подвалах сидела. Короче, слушай мой приказ. У нее стандартный испытательный срок. Если что-то нарушит — выставим за турникеты без разговоров. Если работает тихо и качественно — не смей ее трогать. Мне критически нужно, чтобы база сияла к приезду комиссии из Киева. Вопросы есть?
— Никак нет.
— Свободен.
Тарас вышел в длинный коридор, физически ощущая, как под кителем между лопаток стекает холодная капля пота. Его профессиональная интуиция вопила: что-то в этой истории не сходится. То, как эта неприметная женщина держала спину, как плавно, по-кошачьи двигалась… Он уже встречал такой специфический, пустой взгляд. У парней, которые чудом выходили из глухих оперативных окружений. У тех, кто видел вещи, о которых не принято рассказывать даже психологам.
«Да нет, бред какой-то, — попытался успокоить себя лейтенант, спускаясь по лестнице. — Просто странная, травмированная женщина с тяжелой судьбой».