Наденька осторожно просунула руки под свёрток и подняла его. Малыш оказался неожиданно тяжёлым для такого крошечного создания. Она крепко прижала его к груди, стараясь держать так же бережно, как баба Стефа когда-то держала соседского младенца.
— Держись крепче, — скомандовала она, хотя понимала, что малыш вряд ли выполнит приказ. — Нам надо идти домой.
И девочка решительно зашагала обратно по узкой лесной тропинке. Каждый шаг давался ей нелегко. Страх перед неизвестностью, перед бабушкиным гневом, перед огромной ответственностью за эту жизнь — всё это сжимало её детское сердце. Но вместе с тем внутри разливалось какое-то странное, очень тёплое чувство. Что-то похожее на огромную радость и гордость. Будто она нашла в лесу не просто брошенного ребёнка, а настоящий клад.
Солнце уже поднялось высоко, когда лес наконец остался позади, и перед Наденькой открылась панорама родной Ольшанки. Маленькие опрятные домики с дымоходами, ухоженные огороды, мальвы у заборов.
Сердце билось всё быстрее с каждым шагом к родному двору. Вдруг малыш у неё на руках зашевелился, и из свёртка послышался тихий писк.
— Тс-с, маленький! — успокаивающе прошептала она. — Мы уже почти пришли.
Деревянная калитка знакомо скрипнула, пропуская девочку во двор. Тропинка к крыльцу казалась бесконечно длинной. Три ступеньки, тяжёлая дверь веранды, ещё несколько шагов. Наденька остановилась перед входной дверью, переводя дух.
Из летней кухни доносился грохот посуды. Баба Стефа готовила обед. Наденька глубоко вдохнула, прижала свёрток ещё крепче к груди и толкнула дверь плечом.
В летней кухне громко звенела посуда. Баба Стефа как раз готовила обед. Она стояла у раскалённой плиты, помешивая деревянной ложкой густой борщ в большом чугунке, и тихо напевала какую-то старую, печальную песню без слов. Просто мелодию, которую помнила ещё с собственного детства. Её широкие плечи, давно привыкшие к тяжёлому крестьянскому труду, едва заметно покачивались в такт мотиву.
Годы оставили на её лице сложную карту глубоких морщин. Каждая из них была свидетельством пережитого горя — потери мужа, потом единственной дочери, а позже и доброго зятя Остапа. Каждая морщина была тропинкой от слёз, которые она тайком выплакала глухими ночами, чтобы днём оставаться сильной и несгибаемой ради своей маленькой внучки.
Дверь медленно открылась. Баба Стефа, не оборачиваясь, продолжала мешать варево.
— Наденька, это ты? Где же ты ходишь с самого утра, дитя? — начала она привычно ворчать. Но вдруг осеклась на полуслове, когда обернулась и увидела внучку с большим голубым свёртком на руках.
Деревянная ложка замерла в воздухе. Казалось, само время остановилось в этой маленькой кухне. Наденька стояла на пороге, крепко прижимая к груди одеяло, из которого выглядывало крошечное личико. Её детские глаза, широко распахнутые, испуганные и в то же время полные какой-то отчаянной надежды, встретились со взглядом бабушки.
— Бабушка, я… — начала девочка, но голос её предательски дрогнул.
Стефания медленно опустила ложку обратно в чугунок. Вытерла руки о вышитый фартук — машинально, как делала это тысячи раз прежде. Но взгляда от голубого свёртка не отводила.
— Что это такое? — спросила она шёпотом, хотя прекрасно видела, что именно держит ребёнок.
— Ребёночек! — выдохнула Наденька. — Я его в лесу нашла. Там городской дядя приехал на такой большой чёрной машине и оставил его прямо под старой елью!
Баба Стефа молчала. Долго, так долго, что Наденька начала нервно переминаться с ноги на ногу, а малыш в свёртке тихо всхлипнул.
— В дом неси! — наконец скомандовала женщина, отступая от плиты. От её резкого движения старая лиственница на полу скрипнула, будто вскрикнуло давно умершее дерево. Так же скрипнуло что-то и внутри неё — уставшее сердце вдруг почувствовало невероятную тяжесть новой, ещё неведомой ответственности.
— На кровать клади! — добавила она уже тише, указывая на свою широкую кровать у окна, застеленную пёстрым покрывалом, которое она ткала ещё для приданого своей Соломии.
Наденька осторожно, будто несла величайшую в мире драгоценность, прошла через комнату и положила свёрток на кровать. Одеяло мягко прогнулось под весом младенца, принимая его в свои тёплые складки, словно в объятия. Баба Стефа подошла к кровати. Её движения были медленными, тяжёлыми, будто старость вдруг навалилась на её плечи всей своей тяжестью. Но глаза смотрели остро, цепко и оценивающе.
— Рассказывай! — приказала она, садясь рядом с младенцем. — Всё, как было, с самого начала.
И Наденька рассказала. О том, как искала игрушки. Как увидела роскошный внедорожник на трассе. Как высокий городской мужчина озирался и прятал свёрток под ветвями. Баба Стефа слушала молча, не перебивая, только её крепкие пальцы нервно теребили край фартука.
— Ты хорошо его разглядела? Того мужчину? — спросила она, когда девочка замолчала.
— Высокий такой, в хорошем костюме. Волосы назад зачёсаны, — ответила Наденька, а потом добавила: — Он очень боялся, бабушка. Всё время оглядывался, будто убегал от кого-то.
Стефания утвердительно кивнула, будто это подтверждало какие-то её собственные страшные догадки. Потом решительно наклонилась над младенцем и начала разворачивать голубое одеяло. Крошечное тельце в белом мягком комбинезоне зашевелилось. Глаза открылись — тёмные, невероятно глубокие, как тот омут у старой мельницы, где она когда-то девчонкой гуляла. Малыш не плакал, только смотрел на неё с таким вниманием, с таким недетским пониманием, что у старой женщины болезненно защемило в груди.
— Мальчик! — констатировала она, заглянув под пелёнку. — Месяца два-три, не больше.
Её опытные руки ощупывали ребёнка, проверяя, нет ли признаков болезни или истощения. Младенец был ухоженным, чистым, от него пахло дорогим детским кремом. Это явно не был ребёнок из неблагополучной семьи. Что-то блеснуло на шее малыша, когда бабушка осторожно повернула его на бок. Тонкая цепочка с маленьким кулоном.
Стефания осторожно взяла украшение в руки.
— Серебро! — пробормотала она. — Настоящее.
Медальон был овальной формы, с затейливо выгравированными буквами «В» и «З». Женщина нажала на крошечный выступ сбоку, и кулон открылся. Внутри прятались две миниатюрные фотографии. На одной — мужчина средних лет с тем же тёмным, пронзительным взглядом, что и у младенца. На другой — пожилая пара, очевидно, его родители.
Пальцы бабы Стефы задрожали. Она узнала мужчину на фотографии. Виктор. Одно из двух городских имён, которые так часто звучали в разговорах её покойной Соломии перед тем роковым побегом в Киев. Виктор и Денис. Друзья-соперники, которые оба ухаживали за её красавицей-дочерью. Оба при деньгах, оба из столицы, оба обещали достать звёзды с неба.
— Чует моё сердце беду, — прошептала она, снова заворачивая одеяло. — Ой, не к добру этот свёрток в наш дом попал.
