Как давно это было… Её Соломия сбежала в столицу с одним, а потом написала письмо, что вышла замуж за другого. Денис — кажется, именно так звали того врача, за которого она вышла. А Виктора она видела лишь раз, когда тот приезжал в деревню свататься. Сидел за этим самым столом, пил узвар из надщербленной чашки, смущался, но глаз от Соломии не отводил. И вот теперь его фамильный кулон висит на шее младенца, которого её внучка нашла в лесу. Таких совпадений просто не бывает.
— Бабушка, мы ведь оставим его себе? — голос Наденьки вырвал Стефанию из тяжёлых раздумий.
— Глупая твоя головушка! — сокрушённо покачала головой женщина. — Это же человеческий ребёнок. Не приблудный котёнок, чтобы его себе оставлять.
Она тяжело поднялась с кровати; суставы хрустнули, напоминая о возрасте и усталости.
— Надо родных искать, — сказала она решительно. — У этого мальчика есть семья. Мы не воры, чтобы чужих детей по хатам прятать.
Стефания подошла к старому деревянному сундуку в углу комнаты, достала с самого дна небольшую металлическую коробку. Порылась среди старых писем, вышитых платков и пожелтевших фотографий. Наконец вынула маленькую записную книжку в потёртой дерматиновой обложке.
— Соломиина, — пояснила она в ответ на вопросительный взгляд внучки. — Твоей мамы.
Наденька затаила дыхание. Она почти никогда не видела вещей своей мамы. Бабушка прятала их, как самые святые реликвии, и редко позволяла к ним прикасаться. Стефания листала страницы, исписанные мелким аккуратным почерком. Наконец нашла то, что искала.
— Вот, — сказала она, ткнув узловатым пальцем в строчку. — Виктор Захарченко. Киевский номер. Надо звонить.
Она закрыла книжку и оглянулась на младенца, который уже сладко спал.
— Тарас, наш фельдшер, сейчас должен быть в амбулатории, — проговорила она, будто размышляя вслух. — У него там стационарный телефон есть, надёжный. Сбегаю, позвоню.
Она посмотрела на Наденьку долгим взглядом, в котором читалось всё: и тревога, и безмерная усталость, и покорность перед новыми жизненными испытаниями.
— Ты, — сказала она строго, — сидишь здесь и смотришь за ним. Никуда не выходишь, никому дверь не открываешь. Если проснётся — не пугайся, просто покачай. Коровьего молока ему давать нельзя, слишком маленький ещё, желудок не примет. Если будет плакать, вот чистую марлечку в тёплую воду обмакни и дай пососать.
Она протянула девочке кусочек идеально чистой ткани.
— Я быстро вернусь, — добавила баба Стефа уже мягче. — Главное, глаз с него не спускай.
Наденька серьёзно кивнула. В её детском взгляде светилась такая решимость, такая готовность защищать это крошечное создание, что Стефания невольно улыбнулась.
— Ох, сердечко моё, — вздохнула она, приглаживая растрёпанные волосы внучки. — И чего же тебя вечно на приключения тянет?
Она быстро переоделась в чистую кофту («чтобы на люди в приличном виде выйти»), накинула на плечи тёплый платок и скрылась за дверью.
Наденька осталась одна с младенцем. В доме было тихо, только размеренно тикали старые часы на стене да потрескивали дрова в печи. Девочка присела на краешек кровати, боясь даже дышать, чтобы не потревожить сон малыша. Она никогда раньше не видела таких маленьких детей вблизи. В их Ольшанке давно не рождались младенцы — молодёжь массово уезжала в города, оставались только старики да такие, как они с бабушкой.
Девочка осторожно протянула руку и легонько коснулась пухлой щёчки мальчика. Кожа была невероятно нежной, бархатистой, такой тёплой, что хотелось прижаться к ней губами. Малыш во сне смешно причмокнул, и Наденька резко отдёрнула руку, испугавшись, что разбудила его. Но он спал дальше.
Осмелев, Наденька начала внимательно разглядывать его лицо. Крошечный носик-пуговка, изогнутые бровки, пушистые ресницы на закрытых веках. Пальчики, сжатые в кулачки, были такими маленькими, что, казалось, могли бы поместиться в напёрстке.
«Как куколка, — подумала Наденька. — Только не фарфоровая, а настоящая, живая».
А потом пришла другая мысль, странная и щемящая: «А ведь я тоже когда-то была такой. Такой же крошечной и беспомощной». Впервые в жизни она по-настоящему задумалась о своей маме не как о сказочном образе из бабушкиных рассказов, а как о живой женщине, которая когда-то так же держала её на руках.
Младенец зашевелился, его веки дрогнули, и он открыл глаза. Тёмные, глубокие, они уставились на Наденьку с таким удивлением, что девочка поспешила заговорить, чтобы его успокоить.
— Привет, маленький, — прошептала она. — Я — Наденька. Я нашла тебя в лесу. Не бойся, здесь безопасно.
Её голос, тихий и мелодичный, казалось, подействовал. Мальчик не заплакал, только моргнул глазками.
— Знаешь, — продолжала Наденька, склонившись над ним, — когда я была такой же маленькой, как ты, моя мама ушла на небо. У неё там очень важная работа — облака перегонять, чтобы дождик вовремя шёл. А мой папа ушёл песни собирать. Он путешествует по всему свету и складывает песни, чтобы людям не было грустно.
Она рассказывала ему ту самую сказку, которая годами спасала от одиночества её саму.
— А ты откуда взялся? — спросила она малыша. — С неба упал? Или в капусте нашли?
Младенец, конечно, не ответил, но его губки вдруг растянулись в беззубой улыбке, и Наденька радостно засмеялась в ответ.
— Тебе нужно дать имя, — решила она. — Не могу же я называть тебя просто «мальчик». У тебя глаза тёмные, но такие ясные. Назову тебя Васильком. У нас в огороде летом васильки растут, душистые-душистые… Тебе очень подходит.
Она осторожно провела указательным пальцем по его маленькой ладошке, и крошечные пальчики малыша инстинктивно сомкнулись, крепко ухватив её за палец. Это прикосновение, это абсолютное доверие беззащитного создания пронзили Наденьку таким мощным чувством нежности, какого она никогда прежде не знала.
— Я буду о тебе заботиться, Василёк, — прошептала она. — Обещаю.
Его пальчики крепко держали её, будто скрепляя эту клятву. И девочка поняла: что бы ни случилось дальше, куда бы ни забросила судьба этого ребёнка, часть её детского сердца навсегда будет принадлежать ему.
А тем временем баба Стефа быстро шла по деревенской улице к амбулатории, крепко сжимая в кармане записную книжку дочери. С каждым шагом груз прошлого, который она годами пыталась похоронить в памяти, становился всё тяжелее. Воспоминания неумолимо возвращали её в те дни, когда всё пошло наперекосяк.
…Лето начала двухтысячных выдалось на Житомирщине на редкость жарким. Пыль густо оседала на листьях яблонь, речка обмелела, а воздух звенел от стрекота кузнечиков и юношеских обещаний. В маленькой хатке на краю деревни семнадцатилетняя Соломия крутилась перед старым треснувшим зеркалом, примеряя своё единственное праздничное платье.
— Мама, ну не ворчи, — бросила она через плечо Стефании, стоявшей в дверях, сурово скрестив руки на груди. — Дай хоть раз в жизни повеселиться.
Платье, сшитое из отреза ткани, купленного на районной ярмарке, идеально подчёркивало тонкую талию и красивую линию плеч. Соломия крутанулась, проверяя, как ложится юбка. Стефания недовольно поджала губы.
— Весельем сыт не будешь. Завтра с утра сено ворошить надо. Да и у соседей свадьба скоро, помогать придётся каравай печь.
— Всегда только работа! — огрызнулась Соломия, гордо откинув за спину длинную русую косу. — А жить когда? Мне семнадцать! И что я видела в этой жизни, кроме коровьих хвостов да бесконечных картофельных грядок?
В глазах девушки — ярко-голубых, прозрачных, как речная вода в полдень, — вспыхнуло невероятное упрямство.
— Ты думаешь, в том Киеве мёдом намазано? — Стефания подошла ближе и машинально поправила воротник на дочерином платье. — Там свои беды, свои слёзы.
— Пусть лучше другие беды! — Соломия отстранилась от материнских рук, будто они её обжигали. — Чем эти вечные огороды да свиньи. Я не хочу, как ты, в тридцать лет уже старой бабой стать!
Эти слова хлестнули Стефанию по лицу больнее пощёчины. Она отступила, вдруг остро почувствовав каждую морщину на своём лице, каждую мозоль на ладонях — всё то, что капля за каплей выпило её молодость.
— Будь ты проклята со своей красотой… — горько прошептала мать. — Погубит она тебя, вот увидишь.
А красота у Соломии и правда была особенная. Не обычная деревенская, с крепкими формами и румянцем во всё лицо, а какая-то нездешняя, тонкая, аристократичная. Когда она шла по деревне, даже собаки переставали лаять, а старики провожали её взглядами, в которых читалась тоска по ушедшей молодости. Соломия прекрасно знала цену своей красоте. Знала по взглядам парней, по завистливым перешёптываниям девушек, по тому, как учительница литературы сравнивала её с героинями романов Коцюбинского.
— Мама! — голос девушки вдруг смягчился, стал почти умоляющим. — Ну почему ты снова не вышла замуж? У нас бы был хозяин в доме, жить было бы легче!
— После смерти твоего отца я никого к сердцу не подпустила, — сухо отрезала Стефания, отворачиваясь к окну.
