Я понял, что ставки выросли до предела, когда тем же вечером у нашего двора остановился чёрный внедорожник. Из него вышел крепкий мужчина и направился к калитке. Отец выбежал навстречу, приказав всем сидеть в доме. Я смотрел сквозь щель в шторах. Мужчина что-то агрессивно говорил, а отец оправдывался и отдавал ему какую-то пачку наличных. Бандит презрительно пересчитал деньги, а потом несколько раз больно ткнул отца пальцем в грудь, явно угрожая. Когда папа вернулся в дом, он выглядел так, будто постарел на десять лет.
Тогда я решил дожать их. Я пошёл на кухню за водой и вдруг «потерял сознание». Я позволил коленям подкоситься и с грохотом рухнул на плитку, специально громко хватая воздух, будто задыхался. Я оставил глаза полуприкрытыми, чтобы видеть их реакцию.
Семья сбежалась на звук. Сквозь ресницы я видел их лица.
— Наконец-то… — едва слышно пробормотал Вадим.
Алина шикнула на него, чтобы он замолчал. Голос мамы был холодным и рассудительным, когда она спросила:
— Может… просто подождём и посмотрим, что будет? Не стоит сразу звонить в скорую.
Они просто стояли и смотрели, как я «умираю» на полу их кухни. Это длилось целую вечность. Наконец я позволил своему дыханию выровняться и открыл глаза. Они мгновенно нацепили маски встревоженных родственников, помогая мне подняться.
Но последняя капля упала позже, после обеда. Я проходил мимо оставленного в гостиной ноутбука. Алина забыла выйти из своего Telegram. На экране была открыта её переписка с Вадимом. Мой желудок сжался в тугой узел, когда я прочитал последние сообщения.
Она спрашивала, может ли его знакомая медсестра достать «что-нибудь посильнее», чтобы ускорить дело. Вадим спрашивал, что именно она имеет в виду. И моя родная сестра написала: «Что-нибудь такое, что будет выглядеть естественно. Как внезапный инфаркт или инсульт».
Моя сестра сознательно планировала моё убийство.
Мои руки дрожали, когда я достал телефон, сделал чёткие фотографии экрана и немедленно отправил их следователю Ковалю. Он ответил через минуту: «Это именно то, что нам нужно. Будь очень осторожен. Воскресенье изменит всё».
Вместе со следователем Ковалём мы решили действовать на опережение и подготовили для моей семьи ещё одну, контрольную ловушку. В субботу утром я сделал вид, что мне очень плохо, и не выходил из своей комнаты, наблюдая за гостиной через скрытую камеру на телефоне.
Точно по расписанию в дверь позвонил курьер службы доставки. Он передал большой официальный конверт на моё имя. Вадим, который без дела слонялся по дому, расписался за доставку. Едва увидев обратный адрес вымышленного «Государственного фонда», его глаза жадно заблестели. Он позвал Алину, и они вместе вскрыли конверт прямо на столике в коридоре.
Внутри был фиктивный документ, который мы с полицией подготовили накануне, — «Гарантийный талон на получение первой части выплат на лечение». Документ выглядел абсолютно подлинным, с печатями и голограммами, но требовал личной подписи ветерана для активации.
Я смотрел на экран смартфона, как Вадим хватает ручку и какой-то листок. Он начал тренироваться ставить мою подпись, раз за разом выводя буквы. Попытки с десятой он уверенно расписался на официальном бланке. Всё это было зафиксировано на видео в высоком качестве. Я тут же сохранил файл и переслал Ковалю. «Идеальное доказательство подделки документов», — ответил следователь.
В тот же день после обеда отец зашёл ко мне на кухню. Он сел рядом со скорбным выражением лица и положил на стол ещё один документ.
— Сынок, врачи говорят, что дальше будет только хуже… — его голос был таким мягким и заботливым, что посторонний человек мог бы расплакаться. — Это отказ от реанимационных мероприятий. Если твоё сердце остановится, тебя не будут мучить током или трубками. Ты просто спокойно уснёшь.
Он просил меня подписать согласие на то, чтобы меня не спасали. Если бы я действительно потерял сознание от той дозы снотворного, которую готовила мать, эта бумажка гарантировала бы, что врачи скорой не стали бы меня откачивать.
Я дрожащей рукой поставил подпись. Правда, он не знал, что я распечатал и подменил бланк на свой собственный, идентичный с виду, но юридически ничтожный. Отец с облегчением выдохнул, похлопал меня по плечу и заботливо убрал бумагу в свою папку.
Вечером, проходя по коридору, я услышал, как папа разговаривает по телефону. Его голос был заискивающим и тихим. Он договаривался о встрече: «Да, завтра. Подъезжайте к четырнадцати тридцати. Мы всё уладим, гарантирую».
Мой желудок сжался. Отец назначил встречу с криминальными дельцами ровно на то же время, когда у нас должна была работать комиссия из хосписа и проверка из фонда. Эти опасные люди должны были появиться именно тогда, когда полиция планировала свою операцию.
В воскресное утро я проснулся ещё до рассвета. В девять я уже сидел в кабинете частного нотариуса на другом конце города. Я официально отменил и отозвал все доверенности, медицинские согласия и разрешения, которые когда-либо подписывал на имя отца или матери. Нотариус, пожилая женщина в строгих очках, внимательно проверила моё состояние, заверила мои подписи и выдала мне заверенные копии. Теперь моя семья не имела на меня никаких юридических прав.
Вернувшись домой около двенадцати, я застал всех за подготовкой. Мама тщательно убирала гостиную, отец надел чистую рубашку, Алина специально тёрла глаза, чтобы они выглядели заплаканными, а Вадим впервые за всё время надел что-то похожее на деловой костюм. Все они готовились к спектаклю перед социальной работницей.
Я остался один в гостиной, и мой взгляд упал на полку со старыми семейными альбомами. Я открыл один из них. Вот мне семь лет, и мы празднуем мой день рождения. Вот мы на море: отец учит меня плавать, а Алина со смехом закапывает мои ноги в песок. Улыбки на этих фотографиях казались такими искренними. Объятия — такими настоящими. Я смотрел на эти лица и понимал, что оплакиваю семью, которой, возможно, никогда и не было. Те люди с фотографий умерли задолго до того, как я вернулся с войны. Я молча закрыл альбом, приняв эту утрату.
В 12:30 в дверь тихо постучали. Я открыл и впустил следователя Коваля. Он был в обычной гражданской одежде и выглядел как рядовой гость. Мы быстро прошли в мою комнату. Коваль достал небольшое устройство и закрепил микрофон у меня под рубашкой, спрятав провода.
— Если скажешь слово «больница» — это сигнал тревоги, мы врываемся немедленно, — серьёзно сказал он. — Мои ребята будут в фургоне на соседней улице. Всё будет хорошо, Максим.
Он дружески сжал моё плечо и незаметно вышел через задний двор.
В 14:00 раздался звонок в дверь. На пороге стояла госпожа Марьяна, социальная работница из службы «Последняя гавань». Приятная женщина лет пятидесяти с тёплой, сочувственной улыбкой.
Семья мгновенно включила режим идеальной семьи. Мама предложила ей чай, отец с почтительным видом пригласил в гостиную. Марьяна села, открыла свой блокнот и начала задавать вопросы о моём состоянии и потребностях в уходе.