Голубое одеяло снова зашевелилось. Может, там раненый щенок? Или котёнок, которого городской дядя не захотел держать в квартире?
Дрожащими пальцами девочка отогнула краешек тёплой ткани. И весь мир вокруг неё вдруг перестал существовать.
Из-под голубого пледа на неё смотрели два невероятно глубоких, тёмных человеческих глаза. Это был младенец. Самый настоящий, живой мальчик с розовыми пухлыми щёчками и крошечными кулачками, которые смешно сжимали воздух. Он не плакал, только тихо, беспомощно агукал.
— Матерь Божья… — прошептала Яринка, прижав ладони ко рту.
Оставлять его здесь было нельзя. Но что скажет баба Ганна? Она ведь всегда ругалась, когда Яринка приносила домой бездомных котов, а тут — целый человеческий ребёнок! Однако раздумывала девочка недолго.
— Не бойся, маленький, — ласково проговорила она, осторожно подсовывая руки под тяжёлый свёрток. — Я тебя здесь не оставлю. Мы пойдём к моей бабушке. Она очень добрая.
Яринка крепко прижала младенца к груди и, сгибаясь под его тяжестью, решительно зашагала обратно по узкой лесной тропинке. Внутри неё разливалось странное тепло — смесь страха и невероятной гордости. Она нашла не просто игрушку. Она нашла настоящее сокровище.
Солнце уже стояло в зените, безжалостно припекая, когда густой лес наконец отступил, открыв перед девочкой знакомую панораму Вольшанки. Маленькие, выбеленные известью хаты с шиферными крышами, аккуратные огороды, где стройными рядами зеленела картошка, и высокие мальвы, сторожившие покосившиеся деревянные заборы.
Каждый шаг давался Яринке с невероятным усилием. Маленький Данилко оказался неожиданно тяжёлым для её хрупких рук. Но она упрямо шла вперёд, крепко прижимая тёплый свёрток к груди. Когда малыш начинал недовольно кряхтеть, она тихонько нашёптывала ему что-то успокаивающее, и он снова засыпал, убаюканный её мерными шагами.
Старая калитка родного двора знакомо и протяжно скрипнула. Тропинка от ворот до летней кухни, выложенная плоским камнем, показалась девочке бесконечной марафонской дистанцией. Яринка остановилась перед дверью, перевела дух, стараясь унять бешеный стук сердца, и осторожно толкнула дверь плечом.
В летней кухне стоял густой, вкусный пар. Баба Ганна хлопотала у раскалённой плиты. Большая чугунная кастрюля с борщом тихо булькала, наполняя помещение ароматами свёклы, чеснока и свежего укропа. Старая женщина размеренно мешала варево большой деревянной ложкой, тихо напевая себе под нос какую-то старинную, печальную мелодию. Её плечи, на которые легла вся тяжесть нелёгкой сельской жизни, едва заметно покачивались в такт песне.
Каждая глубокая морщина на лице Ганны была словно зарубцевавшийся след пережитого горя. Потеря мужа, потом внезапная смерть единственной дочери Мирославы, а затем и преждевременный уход зятя Назара — всё это выжгло её душу, оставив лишь несгибаемую, железную волю ради внучки.
— Яринка, это ты, пташка? — отозвалась бабушка, даже не оборачиваясь от плиты. — Где же ты бродишь с самого утра?
Она хотела добавить ещё несколько привычных бурных наставлений, но слова так и застряли в горле. Обернувшись, Ганна увидела внучку.
Деревянная ложка замерла в воздухе, с неё медленно стекал наваристый бульон. Яринка стояла на пороге, бледная от усталости и волнения. Она осторожно поддерживала обеими руками большой голубой плед, из которого выглядывало крошечное, мирно спящее личико младенца. Огромные детские глаза Яринки смотрели на бабушку с мольбой и невероятным страхом.
— Бабушка, я… — голос девочки предательски задрожал и сорвался на писк.
Ганна медленно, словно во сне, опустила ложку обратно в кастрюлю. Машинально вытерла руки о вышитый фартук. Её взгляд был намертво прикован к свёртку.
— Матерь Божья… Что это такое? — спросила она хриплым шёпотом.
— Это ребёночек, — выдохнула Яринка, чувствуя, как по щекам катятся слёзы напряжения. — Я его в лесу нашла. Там был такой страшный дядька, весь в чёрном… Он приехал на огромной машине, положил малыша прямо на хвою под старой елью и просто убежал!
Баба Ганна молчала. Эта тишина показалась Яринке тяжелее каменной глыбы. Девочка нервно переминалась с ноги на ногу, а малыш в пледе, почувствовав перемену настроения, вдруг тихо всхлипнул.
— В дом неси. Быстро! — неожиданно резко скомандовала Ганна, отступая от плиты.
Она решительно распахнула дверь в основную хату. Старые лиственничные доски пола жалобно скрипнули под её тяжестью.
— Клади на мою кровать, — добавила бабушка уже мягче, указывая на широкую постель у окна, застеленную тёплым пёстрым покрывалом, которое она когда-то ткала ещё в приданое своей Мирославе.
Яринка аккуратно положила младенца на мягкое одеяло. Мальчик зевнул и снова закрыл глаза, словно почувствовав безопасность. Ганна подошла ближе. Её опытный, цепкий взгляд мгновенно оценил ситуацию.
— А теперь рассказывай всё по порядку. Не пропускай ни одной детали, — приказала она, садясь на краешек кровати.
Девочка выпалила всё на одном дыхании: и про роскошный внедорожник на обочине, и про нервного незнакомца в дорогом костюме, который постоянно озирался, и про то, как малыш чуть не остался один в лесной чаще.
— Ты лицо того мужчины запомнила? — нахмурилась Ганна.
— Нет, он был далеко… Но он точно не местный. Наши так не одеваются, и машины такие в селе не ездят, — отрицательно покачала головой Яринка.
Ганна утвердительно кивнула, разделяя мнение внучки. Она осторожно отогнула края голубого пледа. Малыш был одет в невероятно мягкий, белоснежный комбинезон из дорогой ткани. От него едва уловимо пахло изысканным детским кремом. Это явно был ребёнок не из бедной и не из неблагополучной семьи.
— Мальчик, — констатировала старая женщина. — Месяца два, не больше. Ухоженный, сытый… Что же за нелюдь тебя в лесу бросил?
Вдруг Ганна заметила что-то блестящее. На крошечной шее младенца, спрятавшись в складках комбинезона, висела тонкая цепочка. Женщина осторожно подцепила её загрубевшим пальцем и вытащила на свет маленький серебряный медальон.
— Смотри-ка… Настоящее серебро, — пробормотала она.
Медальон был овальной формы, с искусно выгравированным вензелем из двух букв: «М» и «З». Ганна нажала на едва заметную застёжку сбоку. Крышка щёлкнула и открылась.
Внутри скрывались две миниатюрные фотографии. На одной из них был изображён мужчина с пронзительным, тёмным и очень знакомым взглядом. Баба Ганна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она мгновенно узнала это лицо, хоть оно и возмужало с годами. Марко.
Один из двух столичных щёголей, которые когда-то разрушили спокойную жизнь её дочери. Марко Захарченко и его неразлучный друг Вадим. Оба при деньгах, оба самоуверенные, оба обещали Мирославе золотые горы. И вот теперь фамильный кулон Марко висит на шее ребёнка, которого её внучка только что спасла от смерти в лесу.
— Ох, чует моё сердце большую беду, — побледнела Ганна, поспешно закрывая медальон. — Не бывает в жизни таких совпадений. Просто не бывает.