Воспоминания, которые она так старательно прятала на самом дне памяти, вдруг вырвались наружу, словно горная река, прорвавшая старую плотину.
…Это был жаркий июль в начале двухтысячных. Воздух в Вольшанке звенел от стрекота кузнечиков и густого запаха сена. В их маленькой хате семнадцатилетняя Мирослава крутилась перед треснувшим зеркалом, придирчиво разглядывая своё праздничное платье.
— Мама, ну не смотри на меня так, — отмахнулась девушка, ловя в зеркале суровый взгляд Ганны. — Дай хоть сегодня отдохнуть от этих огородов!
Мирослава была невероятно красивой. Её красота была какой-то нездешней, аристократической: тонкая талия, идеальная осанка, тяжёлая русая коса и пронзительные синие глаза, в которых всегда горел огонь непокорности.
— Отдыхом сыт не будешь, — сурово отрезала тогда Ганна, скрестив руки на груди. — Завтра с утра сено надо ворошить. А ты на танцы собралась.
— А когда мне жить?! — вспыхнула Мирослава, резко обернувшись. — Мне семнадцать! И что я вижу? Только тяпки, навоз и вечную экономию копеек! Я не хочу в тридцать лет превратиться в измученную старую бабу, как…
Она вовремя прикусила язык, но слова уже больно ударили мать. Ганна опустила глаза, остро чувствуя каждую мозоль на своих руках — цену, которую она заплатила, чтобы поставить дочь на ноги после смерти мужа.
— Киевские витрины тебя манят? — горько произнесла мать. — Думаешь, там мёдом намазано? Там свои беды, дочка. И слёзы там такие же солёные.
— Зато там есть жизнь! — не унималась Мирослава. — А здесь что? Назар?
Назар был сыном местного лесника. Надёжный, крепкий, как дуб, и без памяти влюблённый в Мирославу ещё со школьной скамьи. Он умел ждать и готов был отдать за неё жизнь. Но девушке его стабильности было мало. Ей нужен был фейерверк.
Во дворе послышался рокот мотоцикла.
— О, это за мной, — Мирослава схватила маленькую сумочку, мгновенно сменив гнев на кокетливую улыбку, и выпорхнула из дома, словно яркая бабочка.
Ганна подошла к окну. Она видела, как дочь садится на мотоцикл к Назару, как звонко смеётся, обнимая парня за широкую спину. Но материнское сердце ныло от предчувствия неизбежной беды. Ганна понимала, что Назар не сможет удержать эту пташку в их тихом селе.
И беда действительно не заставила себя ждать. В тот же вечер на сельских танцах появились они. Двое столичных студентов на блестящей чёрной машине, которые случайно заехали в Вольшанку в поисках приключений.
Марко Захарченко — сдержанный, интеллигентный, с тёмным, проницательным взглядом, в котором скрывалась железная воля. И его друг Вадим Кравченко — будущий потомственный хирург, раскованный, самоуверенный, с дерзкой улыбкой и привычкой получать всё, что пожелает.
Едва они переступили порог сельского клуба и увидели Мирославу, их многолетняя дружба дала первую, ещё незаметную, но роковую трещину. Игра началась. Игра, в которой главным призом было сердце сельской красавицы, а расплачиваться за проигрыш придётся сломанными судьбами и даже жизнью.
После того судьбоносного вечера в сельском клубе Марко и Вадим начали наведываться в Вольшанку чуть ли не каждую неделю. Их блестящая машина поднимала тучи пыли на единственной асфальтированной улице, а местные бабушки недовольно качали головами, сидя на лавках. Столичные кавалеры привозили Мирославе дорогие швейцарские шоколадки, роскошные букеты, которые не росли в сельских палисадниках, и пьянящие истории об огнях большого города.
Они откровенно соперничали за её внимание. Вадим действовал напористо, шумно, осыпая девушку комплиментами и обещаниями золотых гор. Его самоуверенность граничила с нахальством, но именно это и гипнотизировало неопытную сельскую красавицу. Марко же держался иначе — сдержанно, благородно. Он умел слушать, смотрел глубоко в глаза и рассказывал об архитектуре, искусстве и далёких странах так, что Мирослава забывала обо всём на свете.
Баба Ганна видела это соперничество и места себе не находила.
— Доиграешься, дочка, — вздыхала она, когда Мирослава в который раз примеряла перед зеркалом подаренный Вадимом шёлковый платок. — Нельзя между двумя огнями плясать. Обожжёшься так, что и пепла не останется. Выбирай одного, а лучше — отпусти обоих. У тебя же Назар есть.
Назар и правда был рядом. Он не умел говорить красивых слов о столичных театрах. Его руки пахли сосновой смолой и свежими опилками, а в глазах светилась такая безграничная, собачья преданность, что Мирославе порой становилось стыдно смотреть ему в глаза.
Одним тёплым августовским вечером она застала его у своей калитки. Назар сосредоточенно работал ножом, вырезая что-то из мягкого куска липы.
— Опять ждёшь? — спросила она, стараясь скрыть неловкость за лёгкой насмешкой.
— Всегда жду, — просто ответил он, подняв на неё взгляд. — И буду ждать.
Он протянул ей свою работу. Это была фигурка маленькой птички с расправленными крыльями, которая словно замерла за секунду до стремительного полёта.
— Это ты, Мирослава, — тихо сказал Назар. — Тебе тесно здесь. Ты улетишь. Я знаю. Но если когда-нибудь сломаешь крыло — помни, что здесь твой дом.