Всю следующую ночь она писала мотивационное письмо, которое кардинально отличалось от всего, что обычно отправляют на такие вакансии.
На следующее утро Максим сидел в своем домашнем кабинете в Козине, с ужасом ожидая запланированных собеседований. В доме стояла непривычная, звенящая тишина, потому что сыновей как раз отвезли в школу, но мужчина прекрасно понимал — этот покой обманчив и недолговечен. Алина организовала ему встречи с пятью кандидатками, однако никакого оптимизма Максим не испытывал.
Первая женщина прибыла ровно в девять. Это была строгая, подтянутая дама лет пятидесяти, которая, казалось, прошла школу выживания. Она села на стул так прямо, будто проглотила аршин.
— Максим Викторович, — сухо отчеканила она. — Я ознакомлена с поведенческими проблемами ваших детей. Я исповедую философию строгой дисциплины и жестких границ. В моей практике еще не было ребенка, которого бы я не смогла подчинить.
Максиму сразу стало не по себе. Его сыновей не нужно было «подчинять», их нужно было спасать.
Второй была совсем юная выпускница педуниверситета. Она излучала столько позитива, что аж в глазах рябило, но Максим сразу понял: она вообще не представляет, куда пришла.
— Ой, я просто обожаю деток! — щебетала она. — Я уверена, как только ваши мальчики увидят, сколько интересных игр я знаю, они сразу забудут о своей грусти!
Максим вежливо поблагодарил ее и перешел к следующим. Третья и четвертая кандидатки были похожи: либо слишком авторитарные, либо слишком наивные, чтобы справиться с травмированными детьми.
А потом в кабинет вошла Марина.
Максим увидел перед собой молодую женщину с теплыми, невероятно добрыми карими глазами. На ней было простое, но аккуратное платье, и держалась она с каким-то тихим, естественным достоинством.
— Максим Викторович, добрый день. Я Марина. Спасибо, что нашли время со мной встретиться.
Провожая ее в кабинет, мужчина заметил любопытную деталь: в отличие от других, Марина не разглядывала мраморную лестницу или дорогие картины на стенах. Ее взгляд задержался на семейных фотографиях, расставленных на комоде.
— Расскажите о себе, Марина, — устало попросил Максим, садясь за стол.
Девушка глубоко вздохнула.
— Максим Викторович, я буду откровенна. У меня нет красного диплома по детской психологии. У меня нет престижных сертификатов европейских школ раннего развития. Но у меня есть восемь лет практического опыта работы с детьми… и детство, которое на собственном жестоком примере научило меня, что именно чувствуешь, когда твой мир рушится.
Максим от неожиданности даже немного подался вперед.
— Что вы имеете в виду?
— Моих родителей не стало, когда мне было семь, — спокойно, но с легкой горечью в голосе объяснила она. — Остаток своего детства я провела в государственных интернатах, переезжая с места на место. Я очень хорошо знаю, каково это — до дрожи бояться, что каждый человек, которого ты полюбишь, обязательно тебя покинет. Я знаю, каково это — нарочно отталкивать людей, делать им больно просто потому, что это болит чуть меньше, чем когда тебя предают и бросают.
Марина посмотрела прямо ему в глаза.
— Я читала о вашей утрате. У меня сердце разрывается от того, через что сейчас приходится проходить вам и вашим детям. Но поймите одно: ваши мальчики — не плохие и не испорченные. Они — дети, переживающие огромное горе. А детское горе очень часто маскируется под агрессию, непослушание и разрушение.
Впервые за долгие шесть месяцев Максим почувствовал что-то, о чем давно забыл, — надежду.
— Все предыдущие няни в один голос твердили, что мои сыновья просто невозможны.
— Это только потому, что они пытались ими управлять, вместо того чтобы попробовать их понять, — мягко возразила Марина. — Ваши дети не пытаются усложнить вам жизнь. Они просто пытаются выжить в новой для них реальности.
Мужчина смотрел на эту невероятную женщину и не мог поверить своим ушам. Она единственная видела в его сыновьях живых, раненых людей, а не проблему, которую нужно устранить.
— Я должен вас предупредить, — тихо сказал он. — Мои сыновья выжили отсюда семнадцать нянь. Они могут крушить все на своем пути.
Марина искренне, тепло улыбнулась.
— Максим Викторович, я работала с детьми, которые поджигали свои комнаты в приемных семьях, потому что до смерти боялись снова привязаться и быть преданными. Я видела детей, которые ломали каждую игрушку, которую им дарили, потому что сами чувствовали себя сломанными изнутри. Разрушение — это просто боль, которой больше некуда выйти.
Максим почувствовал, как ком в горле мешает ему дышать.
— Когда вы готовы начать? — спросил он.