Она приседает, чтобы поднять свой пропуск. Когда она выпрямляется, рукав ее флиски едва заметно задирается, обнажая внутреннюю сторону левого предплечья.
Там шрам. Это не ровный, аккуратный след от хирургического скальпеля. Это что-то рваное, узловатое и жестокое. Такой след оставляет раскаленный металл. Осколок. Когда ты стоишь слишком близко к эпицентру взрыва.
Старший прапорщик Коваль, стоящий чуть позади генерала, замирает. Его глаза щурятся. Он прошел достаточно горячих точек на Донбассе еще в начале войны, чтобы с первого взгляда распознать минно-взрывную травму на человеческой коже.
Но Руденко уже разворачивается. Он уже выбросил эту «серую мышь» из головы. У него брифинг через пятнадцать минут, координация масштабных учений и целая база подчиненных, которые вытягиваются по стойке смирно, едва он проходит мимо. Зачем тратить время на какую-то подрядчицу, которая, наверное, получила свою должность по блату, а не благодаря реальным навыкам?
— Лейтенант Хмара, — генерал останавливается в дверях. — Проследите, чтобы наша новая подруга хорошо усвоила урок. Эта комната для нее закрыта, если только ее сюда не вызовут. А все вызовы идут исключительно через мой кабинет.
— Понял, господин генерал! — Хмара самодовольно скалится женщине. — Не переживайте, госпожа. Мы найдем вам работу по профилю. Может, на складе надо инвентаризацию провести. Или в прачечной.
Снова волна ржания. Они выходят, их голоса отдаются эхом и растворяются в длинном бетонном коридоре. Кто-то обсуждает меню на завтрак. Кто-то бросает еще одну плоскую шутку про «гражданских айтишников». Тяжелая герметичная дверь закрывается.
Диспетчерская возвращается к своему обычному базовому ритму. Гудят кулеры серверов. Перемигиваются индикаторы на панелях. А Гаврилюк так и не пошевелился в своем углу. Он все еще держит ручку, все еще делает вид, что заполняет формуляры. Но его взгляд неотрывно следит за женщиной.
Она возвращается к своему рабочему месту, садится в кресло и выводит на экран то самое диагностическое окно, с которым работала до их прихода. Ее руки ложатся на клавиатуру. Снова этот хват. Этот специфический, безошибочный хват.
— Давно в этом деле? — голос старого сержанта хриплый от десятилетий крика сквозь шум дизельных генераторов и артиллерийскую канонаду.
Она не вздрагивает и даже не останавливает быстрый бег пальцев по клавишам.
— Достаточно давно, главный мастер-сержант.
Она назвала его звание, даже не взглянув на погоны. Любопытно.
— Эти протоколы шифрования… — Гаврилюк задумчиво постукивает ручкой по журналу. — Большинству здешних умников нужна инструкция и минут пятнадцать времени, чтобы просто зайти в систему без ошибок.
— Мне приходилось работать с похожими системами раньше.
— «Похожими», значит… — сержант медленно кивает. — Ну, можно сказать и так.
Она наконец поворачивает к нему голову. Действительно смотрит на него. И за этими холодными глазами цвета зимнего моря прямо сейчас идет сложный математический процесс. Оценка рисков. Расчет необходимости. Анализ того, чего именно может стоить ей этот конкретный разговор.
— Я могу вам чем-то помочь, мастер-сержант?
— Да нет. Просто интересно, — он закрывает журнал и поднимается с той осторожной плавностью человека, чьи колени помнят слишком много жестких приземлений с парашютом и марш-бросков по броне. — Я в этой структуре уже очень давно. Видел много людей. Видел разных специалистов с допусками, которых у них быть не должно. Технических консультантов, которые знают вещи, не входящие в их должностные инструкции.
Он медленно идет к двери и на мгновение останавливается.
— Видел и операторов. Настоящих. Тех, кто никогда не вешает на себя лишних значков и не кричит о своей работе.
Она поворачивается к монитору, не проронив ни слова. Гаврилюк берется за дверную ручку, но снова замирает.
— Твое дыхание, — тихо говорит он. — Четыре на четыре. Это управление боевым стрессом. Этому учат на специальных базах. В местах, о которых большинство гражданских даже не слышали.
Он не ждет ни подтверждения, ни опровержения.
— Хорошего вам дня, госпожа.
Щелчок замка. Дверь закрывается.
Пальцы женщины остаются твердыми и уверенными на клавиатуре, но ее челюсть едва заметно сжимается. Буквально на миллиметр. На ее запястье, почти скрытом под рукавом реглана, тускло светится циферблат массивных тактических часов. Формат времени — двадцать четыре часа. Но есть там и кое-что еще.
Маленькая кнопка сбоку. Утопленная в корпус. Ее легко не заметить, если не знать, куда именно смотреть. Такие кнопки не ставят на коммерческие модели, которые продаются в интернет-магазинах.
Она бросает на нее быстрый взгляд.
Еще нет. Еще совсем не время.