Борисенко открыл папку. Внутри лежали свежие распечатки ее активности в сети. Все, к чему она прикасалась. Все, что загружала. Это выглядело убедительно и крайне подозрительно. Именно так, как и должно было выглядеть.
— Эти логи показывают, что вы целенаправленно искали файлы, связанные с кабинетом генерала Руденко.
— Эти логи показывают, что я отслеживала аномальные паттерны доступа. И эти паттерны, по странному стечению обстоятельств, исходили именно из его кабинета.
— И вам не пришло в голову доложить об этом по команде? Официально?
— Я собирала массив данных, чтобы понять, есть ли о чем докладывать.
— Это не ваша работа, госпожа.
— На самом деле, полковник, — она подняла на него свой ледяной взгляд, — именно это и есть моя работа. Мой контракт прямо требует выявлять и фиксировать критические уязвимости безопасности.
— Шпионить за личными файлами генерала — это не выявление уязвимостей! Это сбор компромата!
— Я не смотрела его файлы. Я смотрела системный лог, который зафиксировал, как кто-то, используя его персональный логин и пароль, скачивал секретные оперативные данные. В три часа ночи.
Эти слова заставили Борисенко замереть.
— Объясните.
— Кто-то вошел в систему удаленно под профилем Руденко. Слил пакет данных. И вышел. IP-адрес ведет к его рабочему компьютеру. В то время, когда штабной блок якобы был заперт, на сигнализации и под вашей личной охраной.
— Вы хотите сказать, что кто-то взломал учетную запись генерала?
— Я хочу сказать, что кто-то использовал его ключи. Был ли это он сам или кто-то другой — по одним только логам я установить не могу.
Борисенко долго молча смотрел на распечатки. Ситуация стремительно выходила за рамки простого дела о «гражданском подрядчике, превысившем полномочия». Это пахло государственной изменой.
— Мне нужно будет это проверить.
— Безусловно.
Он поднялся. Остановился у двери и пристально посмотрел на нее.
— Кто вы такая на самом деле?
— Все еще просто технический консультант, полковник.
Он ей не поверил. Ни единому слову. Но Борисенко был слишком опытным офицером, чтобы игнорировать заявление об утечке секретных данных, даже если оно исходило от задержанной.
— Оставайтесь здесь.
— Не собиралась никуда бежать.
Дверь снова заперлась.
15:30.
Через семь минут пропущенный ею сеанс связи превратится в «красный флаг» в штаб-квартире.
Через шестьдесят семь минут заработает механизм, который уже невозможно будет остановить.
Часы на запястье отсчитывали секунды. Маленькая скрытая кнопка все еще ждала своего часа.
Елена снова закрыла глаза. И ждала.
16:00 наступило с математической неотвратимостью.
Где-то в глубоко засекреченном крыле Главного управления разведки в Киеве зашифрованный сервер зафиксировал отсутствие контрольного сигнала. Где-то в высоких кабинетах Генерального штаба на стол легла папка с красной полосой, означавшей лишь одно: операция под угрозой, начать немедленное вмешательство.
Дверь камеры №3 с грохотом открылась.
На пороге стоял лейтенант Хмара. Рядом с ним — двое патрульных. Лейтенант был бледен, его привычная самоуверенность куда-то испарилась, уступив место откровенной нервозности.
— Ты. На выход. Пошла с нами.
Елена медленно поднялась с нар.
— Мне предъявили обвинения?
— Генерал хочет с тобой поговорить, — голос Хмары сорвался. — Немедленно.
На этот раз обошлось без наручников. Патрульные просто шли по бокам, быстро конвоируя ее по коридорам, которые теперь освещались тревожным красным светом аварийных ламп. Весь персонал комплекса жался к стенам, освобождая им дорогу. Лица людей были напряженными: никто не понимал, что происходит — то ли это внезапная масштабная проверка, то ли реальная боевая тревога.
Когда они вошли в диспетчерскую, там яблоку было негде упасть. Генерал Руденко, полковник Борисенко, прапорщик Коваль и еще с полдюжины старших офицеров сбились в кучу у главных терминалов. Все они неотрывно, почти с ужасом смотрели на большие настенные мониторы, где системная диагностика жила собственной жизнью, разворачивая массивы данных с бешеной скоростью.
Руденко резко обернулся, едва Елена переступила порог. Его лицо было искажено яростью и едва скрываемым страхом.
— Что ты натворила?! Что это за вирус?!
Он сделал агрессивный шаг в ее сторону. Старший патрульный, действуя по инструкции защиты командира, жестко схватил Елену за локоть, пытаясь оттеснить ее от консолей. Его хватка была грубой, он дернул ее с такой силой, что плотная ткань флисового реглана не выдержала.
Раздался треск. Рукав разошелся по шву и пополз вверх по левому предплечью, обнажая кожу.
И кое-что еще.
Черно-серые чернила. Рисунок, который мгновенно узнает любой, кто имел хотя бы малейшее отношение к элитным подразделениям специального назначения.
Сова, держащая меч, пронзающий тьму. Вокруг лезвия — скрещенные молнии. А под ними — цифры. Не случайные. Это был номер тактической группы и идентификатор оператора. Кодировка подразделения, которую не найдешь ни в одном публичном реестре воинских частей.
Комната погрузилась в тишину. Но это была не та потрясенная тишина, что утром. Это было нечто куда более глубокое. Более тяжелое.
Главный мастер-сержант Гаврилюк заметил это первым. Его глаза расширились. Рука невольно потянулась к собственной груди — бессознательный жест, будто он искал солдатские жетоны, которые давно уже не носил поверх формы.
— Святый Боже… — его голос был едва громче шепота, но в абсолютной тишине он прозвучал как выстрел. — Это метка глубинной разведки. Спецрезерв высшего уровня. Я видел такую татуировку всего дважды за сорок лет службы.
Прапорщик Коваль подался вперед, щурясь на ее руку:
— Что это значит?
— Это значит, что она никакая не подрядчица, — голос старого сержанта теперь звучал твердо, с металлическими нотками. — Такое чернило имеют право носить только офицеры «теневых» спецгрупп. Те, кто официально вообще не существует на бумаге.
Полковник Борисенко подошел ближе, вглядываясь в татуировку так, будто она могла быть временной наклейкой. Но рубцовая ткань вокруг рисунка рассказывала совсем другую историю. Это были старые чернила. Много лет назад они въелись в кожу, которая видела настоящий ад. Такое не набивают в хипстерских тату-салонах по выходным.
Лицо Руденко проходило все стадии принятия неизбежного: растерянность, отрицание, лихорадочный расчет.
— Это ничего не доказывает! Любой может набить себе крутую картинку. Это не делает ее офицером разведки!
— Набить можно что угодно, господин генерал, — Гаврилюк не сводил глаз с Елены. — Но именно этот паттерн. Эти специфические цифры… С таким не шутят. За такое в определенных кругах могут и убить, если ты этого не заслужил. Это личный код, внесенный в закрытые личные дела.