Студенты напряжённо молчали. Это был откровенный публичный линч, жестокая попытка указать человеку на его «социальное дно». Назар сжал ручку тележки так, что костяшки пальцев побелели. Впервые за пять долгих лет он почувствовал, как в груди просыпается старый, давно забытый огонь. И горел он вовсе не ради этой высокомерной женщины. Он горел ради шанса снова стать собой. Математик, которого он похоронил на пустыре, отчаянно рвался на поверхность.
— Хорошо, — сказал Назар тихо, но его голос звучал совершенно ровно. — Дайте мне одну неделю.
Соломия уставилась на него, моргнув лишь раз. Ей понадобилось мгновение, чтобы осознать весь масштаб этой неслыханной дерзости. А потом тишину аудитории разорвал её резкий, колючий смех, эхом отразившийся от высокого потолка.
— Договорились. Одна неделя, — бросила она высокомерно, складывая руки на груди. — Только не разочаруйте меня, господин эксперт.
Когда Назар покорно выкатывал свою тележку в коридор, дверь ещё не успела закрыться. Он отчётливо услышал, как профессор Радзевская громко, с наигранной усталостью, сказала студентам: «Вот что бывает, когда люди забывают, на какой социальной ступени они находятся».
Той же ночью, когда последние студенты разошлись по общежитиям на Шулявке, Назар впервые за три года работы поднялся в закрытый фонд научной библиотеки НУФН. Его магнитная карта техперсонала давала круглосуточный доступ во все помещения, ведь он должен был там убирать. Но сегодня он пришёл не со шваброй. Секция высшей математики предстала перед ним в полумраке, словно забытый храм его собственного прошлого.
Он медленно проводил рукой по корешкам массивных монографий. Его пальцы едва заметно дрожали, мгновенно вспоминая эту особую, шероховатую текстуру академических страниц. Ноздри уловили тот самый, ни с чем не сравнимый аромат — запах старых знаний, законсервированных в пыли и типографской краске.
Уравнение, которое Соломия оставила на доске, было не просто сложным. Это был настоящий шедевр математической жестокости. Оно причудливо сплетало элементы алгебраической топологии, теории чисел и квантовой физики. По всем законам академической логики эти элементы не должны были работать вместе. Это была ловушка, созданная специально для того, чтобы публично раздавить любого аспиранта, который окажется настолько неразумен, чтобы попытаться её решить.
Назар разложил чистые листы на широком дубовом столе в самом глубоком углу читального зала. Привычный ритм аналитического мышления возвращался к нему тяжело, со скрипом. Он чувствовал себя музыкантом-виртуозом, который взял в руки скрипку после пяти лет абсолютной, глухой тишины.
Каждый написанный символ казался ему шагом домой, но одновременно отзывался тупой болью в груди. Перед глазами всплывало лицо матери. Но не то измученное, бледное лицо из палаты на Отрадном, а яркое, исполненное безграничной гордости. Такой Оксана была, когда её двенадцатилетний сын принёс домой диплом победителя всеукраинской олимпиады.
— У тебя дар от Бога, Назарчик, — часто говорила она, ласково гладя его по голове на их тесной кухне. — Никогда и никому не позволяй заставить тебя стыдиться своего ума.
Однако стыд был единственным чувством, которое стало его постоянным спутником. Глухой, парализующий стыд за то, что его выдающегося дара, его международных грантов и премий оказалось совершенно недостаточно, чтобы спасти ей жизнь, когда счёт шёл на евро.
К трём часам ночи он исписал мелким, отрывистым почерком больше двадцати страниц. Он выдвигал гипотезы, проверял их, беспощадно отбрасывал и снова брался за новые. Он кружил вокруг этой математической проблемы, как голодный волк вокруг добычи. Синяя униформа техработника вдруг стала казаться ему чужой — словно театральный костюм, врезавшийся в тело.
Когда за высокими окнами начал сереть холодный киевский рассвет, Назар аккуратно собрал бумаги и спрятал их в своей подвальной каморке рядом с моющими средствами. Вернувшись к привычному графику, он протирал подоконники на кафедре и вдруг заметил то, чего раньше избегал.
В окнах соседнего корпуса всё ещё горел свет: там молодые аспиранты и седые академики до утра боролись со своими собственными научными демонами. Он был не одинок в этом бесконечном танце с цифрами, просто танцевал в тени. Когда в коридоре появилась старший преподаватель, профессор Марьяна Ильинична, она впервые не прошла мимо него, как мимо пустого места.
— Доброе утро, Назар, — приветливо кивнула она, поправляя очки.
Эта простая, человечная реакция ощущалась так, будто сквозь густые свинцовые тучи вдруг пробился тёплый луч солнца.
Тем временем слухи о «дерзком уборщике» распространялись по университету со скоростью лесного пожара. Уже на следующий день студенты создали в Telegram анонимный канал под названием «Уборщик против Радзевской». За двое суток он собрал более четырёх тысяч подписчиков с разных факультетов НУФН.
Студенты начали украдкой фотографировать Назара в коридорах. С каждым новым постом сплетни становились всё более абсурдными. Кто-то утверждал, что он — шпион конкурентов, который крадёт технологии. Другие клялись, что он на самом деле эксцентричный айтишник-миллионер с Подола, собирающий материал для стартапа. Были и те, кто предполагал, что он — бывший муж высокомерной профессорши, вернувшийся ради изощрённой мести.
Университетский онлайн-журнал даже выпустил колонку с кричащим заголовком: «Киевский Давид против академического Голиафа: решит ли человек со шваброй невозможное?».