Алина была уверена, что он просто путает реальность с фантазиями. Возможно, возрастные изменения или травма. А может, старый и одинокий человек просто придумал себе героическое прошлое, чтобы не так больно было просыпаться на холодном картоне. Она никогда ему не возражала. Она просто слушала.
Другие люди не были так терпимы. Одним апрельским утром солидный мужчина в дорогом кашемировом пальто проходил мимо и, даже не замедлив шаг, брезгливо отшвырнул ногой край одеяла Григория прямо в грязную лужу.
Алина как раз собиралась переходить дорогу, но мгновенно вспыхнула.
— Эй! — резко обернулась она, и её голос звонко разрезал уличный шум. — У вас совесть вообще есть?!
Мужчина даже не остановился.
— Он загородил половину тротуара, — бросил тот через плечо.
— Это чей-то дедушка, болван! — крикнула ему вслед Алина.
Мужчина пошёл дальше, не оборачиваясь. Григорий сидел молча, медленно вытаскивая мокрый край одеяла из грязной воды. Его руки мелко дрожали. От утреннего холода или от бессильной ярости — Алина не знала. Она подбежала и помогла ему выкрутить тяжёлую, пропитанную влагой и запахом выхлопных газов ткань.
— Тебе не стоило с ним ссориться, — тихо сказал старик.
— Ещё как стоило.
Он долго смотрел на неё своими пронзительными глазами. А потом на его лице появилась грустная, но очень тёплая улыбка.
— В тебе есть внутренний стержень. Настоящий бойцовский характер, — он сложил влажное одеяло на коленях. — Поверь мне, дитя, он тебе ещё очень пригодится.
Тогда Алина не поняла, что именно он имел в виду. Она просто налила ему горячего кофе, как и всегда, и побежала на свой трамвай.
К маю эта утренняя рутина стала для Алины такой же автоматической, как дыхание. Проснуться в пять, сделать два бутерброда: один — для дяди Гриши, другой — для себя. Бросить в рюкзак яблоко, залить кипятком дешёвый кофе в термос, пройти несколько тёмных кварталов, посидеть с ним десять минут, а потом вскочить в переполненный вагон скоростного трамвая.
Это не было благотворительностью. По крайней мере, она так это не чувствовала. В её хаотичном, изматывающем мире эти десять минут разговоров казались едва ли не единственной вещью, в которой был хоть какой-то смысл.
Алина жила на четвёртом этаже старой панельной «хрущёвки», которую, наверное, должны были снести ещё лет десять назад. Её крошечная «гостинка» имела площадь едва ли двадцать квадратных метров. Вместо полноценной плиты — старая электрическая плитка на две конфорки, которая разогревалась полчаса. В ванной вода из душевой лейки текла нормально только после того, как хорошенько стукнешь по ржавым трубам. Аренда стоила 6500 гривен в месяц, и девушка всегда отставала с оплатой недели на две.
Ещё в марте хозяйка квартиры, суровая женщина с вечно поджатыми губами, пригрозила выселением. Алина едва уговорила её на отсрочку, пообещав доплачивать по 400 гривен еженедельно, чтобы покрыть долг. С тех пор она так и жила: закрывая одну дыру, автоматически создавала другую.
Её кухонный стол был настоящей летописью выживания. Квитанция от «Горэнерго» — просроченная. Предупреждение от компании микрозаймов, где она когда-то брала деньги на срочное лечение зуба — сумма росла как снежный ком. Уведомление из колледжа о задержке оплаты за семестр. Счёт за мобильную связь, которую обещали отключить со дня на день. И посреди всей этой бумажной безнадёги лежали половина буханки хлеба и упаковка плавленых сырков.
Одним поздним вторничным вечером в конце мая Алина стояла у стола, мысленно сводя дебет с кредитом. Утром она получила зарплату: 3200 гривен из больницы и ещё 1800 за смены в супермаркете. Она вычла аренду. Вычла недельный долг хозяйке. Вычла деньги на проездной в метро и трамвае. Оставалось около 900 гривен. На всё остальное. До конца месяца.
Она открыла старенький холодильник «Днепр», который гудел, как трактор. Внутри сиротливо лежали лоток с тремя яйцами, половина пакета кефира и увядшая капуста, которую надо было выбросить ещё несколько дней назад. И всё.
Её желудок сводило от голода ещё с обеда, но она давно научилась игнорировать это чувство. Она поест завтра. Или послезавтра. Это не имело значения. Значение имели только хлеб и сырки. Этого хватит ещё на неделю завтраков для дяди Гриши.
Алина закрыла холодильник и прислонилась лбом к его холодной белой дверце. Она могла бы остановиться. Могла бы оставлять эти бутерброды себе, сэкономить на кофе, закрыть долг за свет, пока его не отключили. Григорий бы понял. Он, наверное, сам сказал бы ей прекратить, если бы знал, насколько тяжёлым было её положение. Но мысль о том, что она пройдёт мимо остановки, увидит его там и не остановится… Она просто не могла этого сделать.
На следующий день в больничной столовой тётя Мария всё заметила. Тётя Мария была заведующей производством — крепкой, статной женщиной за шестьдесят, с тем придирчивым взглядом, от которого ничего не скроешь. Она проработала здесь больше тридцати лет и видела все возможные виды человеческой бедности и отчаяния.
— Ты сегодня ела? — строго спросила тётя Мария, наблюдая, как Алина вытирает столы после обеденного часа пик.
— Я позавтракала, — соврала Алина, не поднимая глаз.
— Ага, расскажи мне, — женщина скрестила руки на груди. — Ты опять кормишь того бездомного на остановке?
Плечи Алины напряглись.
— Его зовут Григорий Тарасович.
— Я знаю, как его зовут, золотце. Я спрашиваю, отдаёшь ли ты ему свою еду вместо того, чтобы есть самой?
— Со мной всё в порядке.
Тётя Мария тяжело вздохнула. Она исчезла на кухне и вернулась через пять минут с пластиковым контейнером, полным горячей гречки с домашней котлетой, и двумя ломтями свежего хлеба. Она буквально втиснула это в руки девушки.
— Ешь. Немедленно. Я не собираюсь смотреть, как ты теряешь сознание на моей смене. — Её голос вдруг смягчился. — Он живой человек, я понимаю. И то, что ты делаешь, — святое дело. Но знаешь что?
— Что? — едва слышно спросила Алина.
— Ты тоже человек. И ты мне здесь нужна живой.
Алина смотрела на горячую еду. В горле встал тугой ком.
— Спасибо вам…
— Не благодари. Просто ешь.