Той ночью, лёжа на тонком матрасе прямо на полу (свой старый диван она продала на местной доске объявлений ещё два месяца назад, чтобы дотянуть до зарплаты), Алина смотрела в потрескавшийся потолок и снова считала. Если она пропустит лекцию в четверг, то сможет взять дополнительные часы на кассе. Ещё плюс 300 гривен. Если будет ходить на работу пешком вместо трамвая три дня в неделю — сэкономит ещё немного.
Её старенький смартфон завибрировал. СМС от энергокомпании: «Последнее предупреждение. Подача электроэнергии будет прекращена через 7 дней в случае непогашения задолженности».
Алина крепко зажмурилась. Ещё одна неделя. Она будет приносить дяде Грише завтраки ещё ровно одну неделю. А потом ей придётся остановиться. Она ему всё объяснит. Он мудрый человек, он поймёт. Она должна сначала позаботиться о себе — так сказал бы каждый. Это было единственным логичным решением.
Но когда наступило утро пятницы, Алина всё равно сделала два бутерброда. Всё равно налила кофе. Всё равно пошла на остановку.
Григорий ждал. Как всегда. А когда он молча разломил свой бутерброд пополам и протянул одну часть ей обратно, сказав своё тихое: «Всё должно быть по-честному, дитя», — Алине пришлось отвернуться, чтобы он не увидел её слёз.
В понедельник утром Григория на остановке не было.
Алина стояла там с бутербродом и термосом, растерянно оглядывая пустой тротуар. Его картонка исчезла. Пакета с вещами тоже не было. Даже то место, где он обычно спал, выглядело так, будто там никого никогда и не было.
Она пропустила свой трамвай. Потом следующий. Когда она наконец вошла в третий вагон, то уже катастрофически опаздывала на смену. А в груди разливалась холодная пустота.
Она убеждала себя, что он просто перебрался в другое место. На улице такое бывает. Может, кто-то пристал. Может, патрульные попросили уйти. Это не обязательно означало что-то плохое. Но вечером, возвращаясь с работы, она снова проверила то место. Пусто.
Во вторник — никого. В среду — пусто.
К четвергу тревога внутри превратилась в тугой, болезненный узел. После смены в супермаркете Алина пошла в местный центр помощи бездомным «Приют надежды», хотя это было в нескольких километрах от её маршрута, а ноги гудели от усталости.
Женщина на регистрации едва подняла усталые глаза.
— Кого-то ищете?
— Да. Григория Тарасовича. Седой мужчина, около семидесяти, обычно ночует на трамвайной остановке.
— Мы не ведём учёт тех, кто у нас не регистрируется.
— Пожалуйста, просто проверьте списки, — умоляла Алина.
Женщина вздохнула, пощёлкала мышкой. Покачала головой.
— Такого в нашей базе нет.
— А больницы? Есть какой-то способ проверить?
— Вы родственница?
— Я… — Алина замялась. — Я его друг.
— Тогда ничем не могу помочь. Конфиденциальность. — Женщина посмотрела на девушку чуть мягче. — Послушай, солнышко. Они часто мигрируют. Нашёл себе другое место. Так всегда бывает.
Тем вечером Алина обзвонила три ближайшие больницы. Везде ей отказали в предоставлении информации без подтверждения родственных связей.
На седьмой день она пришла на остановку с бумажным пакетом, в котором лежали бутерброд и записка: «Надеюсь, с вами всё в порядке. А.» Она оставила его там, стараясь не думать о том, что оставляет еду для призрака.
В тот же день, возвращаясь домой, она его увидела. Алина чуть не проехала свою остановку, потому что уже не ждала чуда. Но он был там. Сидел на своём картоне, рядом стоял чёрный пакет. Он казался ещё худее, чем раньше, лицо осунулось, покрылось глубокими тенями.
Она выскочила из трамвая на следующей остановке и побежала назад.
— Дядя Гриша!
Он поднял глаза. На миг ей показалось, что он её не узнал. А потом его лицо просияло.
— Алиночка.
Она присела рядом с ним на корточки, тяжело дыша.
— Где вы были?! Я обходила приюты, я звонила в больницы!
— Сердце немного прихватило, — его голос был более хриплым, чем обычно. — Но сейчас всё хорошо.
— Вы не выглядите так, будто всё хорошо.
— Я сижу вертикально. Это уже неплохой результат, — он попытался улыбнуться, но улыбка не коснулась глаз.
Именно тогда она заметила его руку. На тыльной стороне ладони краснел свежий, ещё не заживший шрам. Он был идеально ровным, хирургическим — такой не получишь при падении или драке.
— Что у вас с рукой? — ужаснулась Алина.
Григорий быстро натянул старый рукав.
— Ничего. Старая рана дала о себе знать.
— Дядя Гриша!
— Со мной всё хорошо, Алина. — Его тон не оставлял места для споров.
Они помолчали. Потом старик медленно залез во внутренний карман своей потёртой куртки и достал запечатанный белый конверт. Немного смятый, с адресом, написанным неуверенным, дрожащим почерком. Он протянул его девушке.
— Если со мной что-то случится, — тихо, но очень чётко сказал он. — Ты должна это отправить.
Алина смотрела на конверт, не решаясь его взять.
— Что значит «если что-то случится»? Вы никуда не исчезнете.
— Алина. — Его голос стал жёстким, командирским. — Пообещай мне.
Она дрожащими пальцами взяла конверт. Он оказался удивительно тяжёлым.
— Обещаю.
Григорий медленно кивнул, словно с его плеч свалилась огромная тяжесть.
— Молодец, девочка.
Она хотела спросить, что внутри. Хотела узнать, где он был все эти дни и что на самом деле означает тот хирургический шрам. Но её трамвай уже приближался, а старик закрыл глаза и откинулся на кирпичную стену остановки, словно этот короткий разговор высосал из него последние силы.
Алина спрятала конверт глубоко в рюкзак и побежала к вагону. Она его не открыла. Пока что.