Две недели спустя Григорий потерял сознание прямо на глазах у Алины.
Она как раз протягивала ему старый термос с кофе, когда его руки вдруг начали дрожать. Это не был обычный старческий тремор или озноб от утренней прохлады. Это было что-то другое — резкое, неконтролируемое, пугающее. Термос выскользнул из его ослабевших пальцев и с грохотом покатился по асфальту, разливая горячий кофе прямо на бетон.
— Дядя Гриша? — Алина замерла.
Он попытался что-то сказать, но слова превратились в невнятное, тягучее бормотание. Его глаза закатились, колени подогнулись, и всё тело тяжело осело вперёд. Алина успела подхватить его за плечи за мгновение до того, как он мог бы удариться головой о бордюр.
— Вызовите скорую! Сто три! Кто-нибудь! — не своим, сорванным голосом закричала она.
Женщина на противоположной стороне улицы замерла и начала судорожно искать телефон в сумке. Парень в спортивном костюме, который пробегал мимо, на миг притормозил, растерянно посмотрел на них и… побежал дальше. Двое пассажиров, только что вышедших из первого утреннего трамвая, просто стояли и таращились.
Алина осторожно уложила Григория на бок, как учили на курсах первой помощи. Её руки дрожали. Дыхание старика было прерывистым, поверхностным, а губы на глазах приобретали пугающий синеватый оттенок.
— Держитесь, слышите? — шептала она, склонившись над ним. — Только не сдавайтесь, дядя Гриша. Пожалуйста.
Скорая приехала через семь минут, но для Алины они растянулись на семь часов. Она запрыгнула в салон кареты скорой помощи, даже не спрашивая разрешения. Один из фельдшеров, молодой усталый парень, попытался её остановить:
— Девушка, вы куда? Вы родственница?
— Я единственный человек, который у него есть, — отрезала Алина таким тоном, что фельдшер молча закрыл дверь и кивнул водителю трогаться.
В Городской клинической больнице №19 всё происходило одновременно слишком быстро и невыносимо медленно. Григория на каталке увезли через двойные двери в реанимационное отделение. Медсестра взяла Алину за локоть и провела в зону ожидания: холодный кафель, ряды жёстких пластиковых стульев, гудение люминесцентных ламп под потолком и телевизор, по которому без звука шли утренние новости.
Алина села. Опустила глаза и поняла, что до сих пор судорожно сжимает в руках пустую крышку от термоса. Её смена в больничной столовой началась двадцать минут назад. Она дрожащими пальцами достала телефон и написала тёте Марии: «Экстренная ситуация. Не смогу прийти. Простите».
Ответ пришёл мгновенно: «Что случилось? Ты цела?»
«Дядя Гриша потерял сознание. Я с ним в 19-й больнице».
«Поняла. Твою смену закрою, не волнуйся. Держи меня в курсе».
Алина закрыла глаза и прислонилась затылком к холодной стене, изо всех сил стараясь не расплакаться. Прошёл час. Потом ещё один.
Наконец в коридоре прозвучал голос:
— Кто сопровождает неизвестного с Борщаговки?
— Я! — Алина мгновенно вскочила.
Медсестра провела её к стойке регистратуры, где за компьютером сидела женщина в медицинском костюме. На её бейдже значилось: «Регистратор О.В. Сидоренко». Она выглядела одновременно измученной и раздражённой.
— Вы с ним приехали? — спросила регистратор, даже не поднимая глаз от монитора.
— Да. Что с ним?
— Состояние стабилизировано. Сильное обезвоживание, подозрение на микроинсульт. Делаем анализы. — Она агрессивно щёлкнула мышкой. — Но у нас проблема. У него нет паспорта. Нет подписанной декларации с семейным врачом. Никаких контактов. Мы вынуждены перевести его в муниципальную палату для бездомных при социальном центре.
Внутри у Алины всё оборвалось.
— Что это значит?
— Это значит, что он получит базовый уход, но не в этом отделении.
— Я знаю про эти муниципальные палаты! — голос Алины сорвался. — Там люди лежат в коридорах! Там не хватает персонала!
— Таковы правила, — сухо отрезала регистратор. — Без документов или возможности оплатить лечение мы не имеем права держать его здесь.
— Он ветеран! — резко выпалила Алина, сама не ожидая от себя такой уверенности. — Проверьте базу. Электронный реестр или базу Минобороны!
Женщина наконец подняла на неё взгляд.
— У вас есть его удостоверение УБД? Военный билет?
— Нет, но откуда? Он живёт на улице! Он не носит такие документы в кармане!
Алина судорожно перебирала в голове все варианты. Она вспомнила тот тяжёлый запечатанный конверт, что лежал у неё дома. Вспомнила рассказы старика о секретных ведомствах, Балканах и спасённых дипломатах. Она всегда думала, что это выдумки. Но что, если нет?
— Я его племянница, — солгала Алина, глядя прямо в глаза регистратору.
Брови женщины поползли вверх.
— Племянница? И у вас нет ни одной копии его документов?
— Я просто знаю, что он служил. И знаю, что он имеет право на нормальное лечение. Просто вбейте его данные в базу. Григорий Тарасович, шестьдесят восемь лет. Пожалуйста.
Регистратор смотрела на неё долгую минуту, явно не веря ни единому слову. И тут позади прозвучал спокойный мужской голос:
— Елена Викторовна, сделайте запрос.
Женщина обернулась. Это был врач — высокий мужчина лет сорока пяти, с усталым, но внимательным лицом.
— Роман Богданович, система не пропустит без…
— Просто сделайте запрос по имени и году рождения как исключение. — Врач перевёл взгляд на Алину. — Если система подтвердит его статус ветерана — мы оставим его в нашей неврологии. Если нет — переводим. Договорились?
Алина быстро закивала.
— Договорились.
Регистратор громко вздохнула и начала печатать. Ждать пришлось минуты две, но они показались вечностью. Вдруг программа издала специфический звуковой сигнал. Выражение лица Елены Викторовны мгновенно изменилось. Она придвинулась ближе к монитору, вчитываясь в текст. Её челюсть слегка отвисла.
— Что там? — тихо спросил Роман Богданович.
— Есть совпадение. Флетчер… то есть, извините, запись: Григорий Тарасович, 1957 года рождения. — Она прокрутила колёсико мыши. — Но тут… его личное дело заблокировано. Почти всё под грифом «Совершенно секретно». Только отметка о почётной отставке в 2001 году и статус спецконтингента Минобороны.