Врач обошёл стойку, чтобы взглянуть на экран.
— Что это значит? — спросила Алина, чувствуя, как пересыхает во рту.
— Это значит, что ваш «дядя» участвовал в операциях высочайшего уровня секретности, — тихо ответила регистратор, и в её голосе больше не было ни капли раздражения. Только глубокая растерянность. — Где именно он служил?
— Я не знаю, — честно ответила Алина. — Он почти ничего не рассказывал.
И это было правдой. Он рассказывал много. Просто она ему не верила.
Врач Роман Богданович выпрямился.
— Переводите его в третью палату интенсивной терапии. Я сам свяжусь с ведомственным госпиталем Министерства обороны для согласования финансирования. С таким профилем они покроют всё.
Он посмотрел на Алину.
— Вы сможете зайти к нему примерно через час. Ему понадобится кто-то, кто будет рядом.
— Я буду, — твёрдо сказала Алина. — Каждый день.
Григория перевели в Центральный военный госпиталь через три недели. Это было на другом конце города, и Алине приходилось ехать с двумя пересадками, но она приезжала при каждой возможности — два или три раза в неделю.
Госпиталь оказался гораздо лучше, чем она могла себе представить. Чистые палаты, новый ремонт, персонал, которому действительно было не всё равно. У дяди Гриши была удобная кровать, большое окно с видом на каштаны. Он нормально питался, вовремя получал лекарства и спал под настоящим тёплым одеялом. Он словно набрался сил, и его разум стал удивительно ясным.
Одним тёплым июльским вечером, когда она приехала, он сидел в кровати, опираясь на подушки. На коленях у него лежал небольшой блокнот в кожаном переплёте. Он что-то сосредоточенно писал своим медленным, каллиграфическим почерком.
— Что это вы пишете? — спросила Алина, выкладывая на тумбочку домашние пирожки, которые передала для него тётя Мария.
Григорий поднял глаза.
— Моя память уже не та, что раньше, — просто ответил он. — Я записываю то, что имеет значение. То, что является правдой.
Он закрыл блокнот и протянул его девушке.
— Я хочу, чтобы это было у тебя.
— Дядя Гриша, ну что вы, оставьте себе…
— Пожалуйста, Алина.
Она взяла потёртый блокнот. Открыла его на случайной странице. Имена, даты, названия каких-то европейских городов, длинные комбинации цифр, которые ей ни о чём не говорили. Некоторые записи были аккуратными, другие — торопливыми, почти неразборчивыми.
— Что всё это значит?
— Если кто-то когда-нибудь спросит, — тихо ответил старик, — ты будешь знать, где искать правду.
Алина ничего не поняла, но осторожно положила блокнот в сумку. Теперь он будет лежать рядом с тем запечатанным письмом. Две части головоломки, которую она пока не могла сложить.
Жизнь Алины понемногу налаживалась. В больнице ей немного подняли ставку. Она наконец закрыла долг перед хозяйкой квартиры. Договорилась с облэнерго о реструктуризации долга. Дышать стало легче. И часть своей первой «свободной» зарплаты она потратила на подарок.
Она достала из пакета большое, невероятно мягкое флисовое одеяло тёмно-синего цвета и положила его ему на ноги.
Григорий долго смотрел на одеяло. Потом перевёл взгляд на девушку. Его глаза наполнились слезами.
— Никто… никто не делал для меня столько за последние двадцать лет, — прошептал он.
— Значит, кто-то должен был начать, — тепло ответила Алина.
Он взял её за руку и держал очень долго. Есть вещи, для которых слова просто не нужны.
Григорий умер во вторник, в конце августа.
Звонок из госпиталя раздался в шесть утра. Алина как раз стояла на своей крошечной кухне и заваривала кофе.
— Алина Коваленко? Это дежурная медсестра из военного госпиталя. По поводу Григория Тарасовича.
Рука Алины замерла над чашкой.
— Он тихо ушёл во сне этой ночью. Остановка сердца. Примите мои глубокие соболезнования.
Слова доходили до неё словно сквозь толщу воды. Она их слышала, но они отказывались складываться в реальность.
— Алло? Вы меня слышите?
— Да, — её голос прозвучал чуждо и глухо. — Я здесь.
— Вам нужно будет приехать и забрать его личные вещи. Их немного: ваше синее одеяло, пара рубашек… И нам надо обсудить вопрос похорон, поскольку официальных родственников у него нет.
— Я буду через час.
Она положила трубку. Стояла посреди кухни и смотрела в пустоту. Дяди Гриши больше нет. Человека, которому она полгода каждое утро носила завтраки. Мужчины, который рассказывал невероятные истории и отдавал ей половину своего бутерброда, когда она сама была голодна. Мужчины, который смотрел на неё так, будто она имела значение.
Алина медленно опустилась прямо на пол. Она не плакала. Горе было слишком большим, слишком тяжёлым. Оно просто легло ей на грудь холодным камнем.
Она взяла отгул на обеих работах и поехала в госпиталь. Там ей выдали прозрачный пластиковый пакет. Синее одеяло, аккуратно сложенное. Старую обувь. И на самом дне — небольшой конверт, подписанный её именем.
Она открыла его прямо там, в больничном коридоре. Внутри была только одна старая фотография. На ней был молодой Григорий — стройный, сильный, в парадной форме офицера Вооружённых сил Украины. На его груди блестели награды. А по обе стороны от него стояли двое мужчин в дорогих костюмах. Одного из них она узнала — это был известный политик, бывший министр, который часто мелькал в новостях. Лицо другого излучало ту же холодную, абсолютную власть.
Алина перевернула снимок. На обороте знакомым дрожащим почерком было написано всего три слова:
«Помни о девочке».