Я стоял возле этого новогоднего фото дольше, чем следовало. Соля неслышно подошла и встала рядом, тоже глядя на снимок.
— Мне не нравится эта фотография, — тихо сказала она.
— Почему?
Она едва заметно пожала плечами.
— Потому что я здесь выгляжу так, будто просто зашла в гости.
Восемь лет. Ей всего восемь лет, а она уже так остро и болезненно понимала то, что я только начинал фиксировать для себя юридическим языком. Я медленно поднял руку и коснулся диктофона в нагрудном кармане.
За завтраком — омлет, как я и обещал, вышел откровенно ужасным и пересушенным — Соля наконец разговорилась. Я не давил, лишь позволял ей вести разговор. Это ещё одно золотое правило допроса: никогда не атакуй свидетеля вопросами, просто открой дверь и позволь ему самому войти.
— Когда они сказали тебе, что уезжают? — осторожно поинтересовался я, наливая ей чай.
— Во вторник, после ужина, — она вяло ковыряла вилкой желток. — Папа сказал, что это очень неожиданная поездка. Что это подарок Лесику на день рождения.
День рождения Лесика. Я едва не поперхнулся, но вовремя остановил себя. Я прекрасно знал, когда родился мой внук. До его праздника оставалось ещё больше двух месяцев.
— Я знаю, что до его дня рождения ещё долго, — вдруг добавила Соля, даже не поднимая на меня глаз.
Я промолчал.
— Почему ты им ничего не сказала?
— Потому что когда я в прошлый раз что-то сказала… про ту поездку на озеро… мама очень разозлилась. Она кричала, что я эгоистка. А папа после этого со мной не разговаривал три дня.
Вот оно. Первый крючок. Я сохранил абсолютно нейтральное выражение лица. Тот самый адвокатский «покерфейс», который я годами оттачивал перед судьями и присяжными.
— Какую поездку на озеро, пташка?
— В сентябре. Они поехали с Лесиком на Шацкие озёра, на базу отдыха. Мне сказали, что в те выходные я иду с ночёвкой к Даринке. Но я не пошла. Даринка заболела, и всё отменилось. — Она говорила об этом абсолютно будничным тоном, будто констатировала сухие факты. Так бывает, когда детская боль проговаривается внутри настолько часто, что её острые края стираются, оставляя только глухую пустоту. — Поэтому я осталась дома с тётей Леной, нашей соседкой.
Даринка. Её лучшая подруга из школы. Я мысленно занёс это имя в список. Я ещё не знал этого, но тот сентябрь вскоре станет Доказательством «А» в моём деле.
— Соля, — я отложил вилку в сторону. — Такое случалось раньше? Чтобы они куда-то уезжали без тебя… больше одного раза?
Она посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. В эти секунды я видел, как в её маленькой голове идёт борьба. Она решала, можно ли мне довериться. Можно ли свалить на мои плечи весь этот груз. Наконец она медленно, очень осторожно кивнула. Казалось, даже этот кивок дался ей невероятными усилиями.
— Сколько раз, солнышко?
Она подняла взгляд к потолку, шевеля губами, будто что-то считала. И с каждой секундой её молчания моё сердце проваливалось всё глубже.
— Много, — наконец выдохнула она. — Дедушка, таких раз было очень много.
Я протянул руку через стол и накрыл её дрожащую ладошку своей. А свободной рукой незаметно нажал кнопку «Запись». Ни я, ни она ещё не знали, что этот невкусный омлет был нашим последним нормальным моментом на очень долгое время.
Антон позвонил в полдень. Я проигнорировал звонок, и он ушёл на автоответчик. В 12:43 он набрал снова. Потом в 13:15 попыталась позвонить Наталья. А в 13:47 Антон оставил голосовое сообщение, которое я позже включу на полную громкость в зале суда.
Антон. Мой сын. Моя кровь. Мальчик, которого я учил кататься на велосипеде, которому оплачивал репетиторов перед поступлением в университет и чьё обучение на престижном факультете я финансировал, пока он искал себя. Он звонил мне четыре раза подряд. Четыре. И ни в одном из сообщений он не начал с вопроса: «Как там Соля? С ней всё в порядке?».
Я хочу, чтобы вы осознали этот факт.
Я прослушивал эти сообщения, сидя за их кухонным столом. Соля тем временем спала на диване в гостиной, укрывшись тяжёлым ортопедическим пледом, который, очевидно, сама же и вытащила из шкафа среди ночи. Передо мной лежали жёлтый юридический блокнот, диктофон и кружка крепкого чёрного кофе, который изо всех сил пытался держать меня в тонусе. Я слушал.
Сообщение первое, 12:02: «Эм… привет, пап. Это я. Догадываюсь, Соля тебе звонила. Я так и думал. Послушай, это не… всё гораздо сложнее, чем тебе сейчас кажется, окей? Просто перезвони мне».
«Сложнее». Надо же. Будто квантовая физика — это сложно. А оставить восьмилетнюю дочь дома и улететь с родным сыном на аттракционы во Францию — это какая-то тонкая философская концепция, требующая глубокого контекста.
Сообщение второе, 12:43: «Пап, ну не начинай. Возьми трубку. Я знаю, что ты в доме».
Нет, сын. Я здесь. А ты — там. И между нами сейчас пропасть.
Сообщение третье, 13:15: Это уже была Наталья. Её голос звучал суетливо: «Богдан Петрович, я… я просто хочу, чтобы вы знали: Соля в абсолютной безопасности. Тётя Лена из соседнего коттеджа обещала заходить к ней. Мы оставили полный холодильник еды, у неё есть планшет и…»
Я закрыл глаза. Они оставили восьмилетнего ребёнка под «дистанционным» присмотром соседки. Как вазон на подоконнике. Как нечто, что нужно иногда поливать и надеяться, что оно не завянет до вашего приезда.
Моя ручка черкнула по бумаге: «Официальный опекун не назначен. Ребёнок оставлен в опасности без присмотра». Тридцать лет практики, господа. Такие навыки возвращаются мгновенно.
Сообщение четвёртое, 13:47: Снова Антон. Но на фоне было слышно шум: музыку, смех сотен людей, характерные звуки европейского парка развлечений. Места, созданного для того, чтобы генерировать детское счастье. Мой сын звонил мне из эпицентра праздника, чтобы объяснить, почему его дочь сейчас не держит его за руку.
«Пап, послушай. Я очень прошу, не делай из этого трагедии. С Солей всё нормально. То, что ты приехал, это даже… это замечательно. Она тебя обожает. Всем так будет лучше. Мы вернёмся в воскресенье и спокойно поговорим. Просто… просто успокой её, хорошо? Потому что она любит драматизировать».
Я очень медленно положил телефон на стол.
Она любит драматизировать. Девочке восемь лет. В два часа ночи она звонит деду, захлёбываясь слезами, потому что самые родные люди просто вычеркнули её из своих планов. А слово, которое он подобрал для этого — «драматизирует».
Я взял ручку и записал в блокнот три слова, подчеркнув их двойной линией:
Система. Доказательства. Суд.
Соля проснулась ближе к половине четвёртого. Её кудри спутались ещё сильнее, пижама с ленивцами смялась, и сейчас она выглядела как обычный, немного растерянный семилетний ребёнок. Но в то же время… казалось, будто ей все сорок. Это специфическое выражение лица, присущее детям, которые слишком рано столкнулись со взрослым равнодушием. Старые, усталые глаза на детском личике. Я видел такой взгляд в залах суда чаще, чем хотел бы вспоминать.