Он резко поднял голову от тарелки. В его глубоких глазах мелькнуло неподдельное, искреннее удивление.
— Ты совершенно не обязана…
— Я не собираюсь сидеть сложа руки и ждать, пока ты будешь кормить меня, как комнатную собачку, — отрезала девушка. — Я могу работать.
— Ты когда-нибудь возилась с крупными животными или на земле?
— Нет. Но у меня две здоровые руки, и я очень быстро учусь.
Что-то неуловимо изменилось в его суровом лице. Это ещё трудно было назвать полноценной улыбкой, но выражение стало гораздо теплее, ближе к ней.
— Хорошо. Тогда доедай, и я покажу тебе наше хозяйство.
Хутор оказался гораздо больше и сложнее, чем Соломии показалось вчера из окна машины. Остап терпеливо провёл её везде: показал просторную конюшню, где стояли шестеро крепких, породистых гуцульских лошадей, большой курятник, который отчаянно нуждался в замене гнилых досок на крыше, огород, почти полностью заросший высоким бурьяном, и ледяной горный источник, от которого к дому были заботливо проложены трубы.
— Я немного запустил всё, кроме лошадей, — честно признался он, мрачно глядя на заросли вместо грядок. — Понимаешь, когда живёшь совсем один, сосредотачиваешься только на том, что приносит реальные деньги и позволяет просто выжить. Остальной быт кажется чем-то неважным.
— Теперь это важно, — уверенно сказала Соломия, оглядывая фронт работ.
Он взглянул на неё, и впервые в его взгляде она прочла искру робкой надежды.
В тот день они работали плечом к плечу до самого заката. Соломия натёрла кровавые мозоли на нежных руках. Её спина нестерпимо ныла от непривычного физического напряжения. Свадебное платье было окончательно и бесповоротно уничтожено — подол безнадёжно порвался о ржавые гвозди, белая ткань покрылась серой грязью и зелёными пятнами от свежей травы. Но когда она помогала Остапу менять тяжёлые гнилые балки в ограде, подавая инструменты и придерживая доски, она почувствовала то, чего не чувствовала в отцовском доме уже очень давно. Ощущение собственной значимости и пользы.
Вечером Остап приготовил густую, наваристую мясную подливу с картошкой. Они снова сидели за небольшим столом на кухне, но тишина между ними уже не казалась такой гнетущей, враждебной и тяжёлой.
— Зачем ты это сделал? — вдруг спросила Соломия, отложив вилку в сторону.
Рука Остапа замерла над тарелкой.
— Сделал что?
— Выплатил тот проклятый долг. Женился на мне. На эти деньги ты мог бы найти любую женщину в городе или даже в области. Ту, которая сама с радостью захотела бы сюда переехать к зажиточному хозяину.
Он медленно положил приборы на стол. Долгую минуту мужчина просто молча смотрел на свои руки — те самые израненные, сильные руки, которые весь сегодняшний день были к ней исключительно ласковыми и осторожными.
— Мне тридцать восемь лет, — наконец тихо произнёс он, не поднимая глаз. — Последние двенадцать из них я живу на этом хуторе совершенно один. До этого я годами горбатился на чужих хозяйствах за копейки, откладывал каждую заработанную гривну, отказывал себе во всём. Я мечтал иметь свою землю и разводить породистых лошадей. Когда я наконец купил этот дикий кусок гор… я искренне думал, что у меня есть всё, о чём только можно мечтать.
— Но? — подтолкнула она.
— Но здесь бывает тихо. Слишком тихо, Соломия. Особенно долгой зимой, когда перевалы заметает снегом. И ты сидишь у печи и начинаешь думать, что, возможно, совершил роковую ошибку. Может, человек просто не создан для того, чтобы жить так… Только изнурительная работа, тёмный лес и глухое, беспросветное одиночество, от которого можно сойти с ума.
Он поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. Его взгляд был пронзительно честным.
— Я не шёл к твоему отцу, чтобы «купить» себе молодую жену. Я бы никогда до такой грязи не опустился. Но когда Степан пришёл ко мне сам — пьяный, в полном отчаянии, умоляя одолжить деньги, потому что иначе его просто закопают кредиторы… Я увидел в этом шанс. Шанс вытащить человека со дна и, если мне очень повезёт, найти компанию. Найти хоть какой-то тёплый смысл жить дальше, а не просто механически существовать.
— Ты пожалел меня, — горько усмехнулась она.
— Нет, — его голос вмиг стал твёрдым, как карпатская сталь. — Я уважал твою безвыходную ситуацию. А это кардинально разные вещи.
Как же ей хотелось ему верить. Боже, как ей этого сейчас хотелось. Верить всем сердцем, что она не просто живой товар. Не бездушная вещь, которой расплатились за катастрофические ошибки Степана.
— Я не буду тебе врать или приукрашивать, — продолжил Остап. — Я надеялся, что со временем мы сможем построить здесь что-то настоящее. Но я также прекрасно, ясно понимал, что этот брак ты не выбирала. Поэтому сейчас я даю тебе то единственное, что могу предложить по-честному. Время. Личное пространство. И полную безопасность.
— А что будет потом?
— Это решать исключительно тебе.
В горле Соломии встал жёсткий ком.
— А если однажды я захочу уйти?
— Тогда ты соберёшь вещи и уйдёшь. Я дам тебе достаточно денег на первое время, отвезу на вокзал в Ивано-Франковск или в Киев, или куда ты сама скажешь. Без всяких условий, упрёков или скандалов.
— Вот так просто? — недоверчиво прищурилась она.
— Вот так просто. Ты не моя собственность, Соломия. И мне глубоко плевать, что там написано в той бумажке о браке.
После того откровенного разговора их дни на хуторе вошли в новый, спокойный ритм.
Остап вставал до рассвета и тихо уходил в конюшню. Соломия взяла на себя дом. Она до блеска отмыла кухню от многолетнего, липкого холостяцкого налёта, перебрала все вещи, научилась с первого раза растапливать капризную печь. Она делала всё возможное, чтобы эта суровая берлога лесовика начала напоминать настоящий дом.
По вечерам они всегда работали вместе. Чинили тот несчастный, перекошенный курятник. Высадили новые овощи на очищенном от зарослей огороде. Остап оказался удивительно терпеливым и мудрым учителем. Он показывал ей, как правильно чистить лошадей специальными щётками, чтобы животные не нервничали. Как незаметно забирать яйца, чтобы не пугать кур. Даже научил её стрелять из тяжёлого охотничьего ружья по жестянкам — мол, в горах всякое бывает, от диких голодных кабанов до незваных двуногих гостей.
Он никогда не касался её без крайней, практической необходимости. Разве что крепко подавал руку, чтобы помочь безопасно слезть с высокой лестницы, или коротко, по-дружески хлопал по плечу, когда у неё получалось сделать что-то сложное.
И каждую ночь она по привычке запирала дверь на задвижку. А он ни разу не попытался проверить её на прочность.
Прошла неделя. Потом вторая. За ней третья. Яворное с его грязными, липкими сплетнями казалось бесконечно далёким, нереальным воспоминанием из другой жизни. Соломия начала ловить себя на крамольной мысли, что, возможно, она действительно сможет здесь прижиться. Более того — найти в этих суровых горах свой настоящий покой.
Пока не наступило прохладное воскресенье. И Остап за утренним кофе совершенно ровным голосом не сообщил, что сегодня они спускаются вниз. Они едут в церковь.