В пентхаусе повисла такая густая, удушливая тишина, что, казалось, воздух превратился в вязкий гель — его было трудно вдохнуть и ещё труднее выдохнуть. Музыка смолкла окончательно. Лишь монотонное гудение мощных кондиционеров и тяжёлое дыхание тридцати моих офицеров нарушали этот абсолютный звуковой вакуум.
Я стоял посреди роскошной комнаты и физически ощущал, как боевой адреналин постепенно растворяется в крови, уступая место холодному, машинному расчёту. Это то самое профессиональное оцепенение, которое приходит к опытному военному после первого выстрела.
Вокруг нас, вжавшись в стены, замерла пёстрая толпа гламурных гостей. Модели с пустыми, кукольными глазами, дети столичных чиновников в брендовых тряпках и случайные прилипалы, которые всегда вьются там, где пахнет большими деньгами. Сейчас они пытались слиться с дорогими обоями, тщетно надеясь, что наш гнев обойдёт их стороной и обрушится только на тех троих, что ползали по полу.
Мои люди работали чётко, без единого лишнего слова. Они наглухо заблокировали все выходы, включая двери на террасу и служебный лифт для персонала. Двое капитанов заняли позиции у панорамных окон, взяв под контроль периметр улицы внизу. Майор Семенюк уже развернул портативный комплекс радиоэлектронной борьбы, глуша любую мобильную связь в радиусе пятидесяти метров. Ни одна крыса из этой комнаты не сможет отправить сообщение «папику» или вызвать собственную охрану.
Я перевёл взгляд на троицу мажоров. Было почти физически приятно наблюдать, как с их лиц сползает пьяная спесь, оставляя после себя лишь голый, животный ужас. Тот самый ужас, который пробирает до костей, когда ты вдруг понимаешь: здесь твои деньги не работают.
Артур, сын энергетического барона, которого Катя прижала к ногам полковника Вороненко, всё ещё пытался играть роль «хозяина жизни». Дрожа всем телом, он пискнул:
— Ты хоть понимаешь, что ты натворил, дед? Мой отец… он купит этот отель вместе с вами всеми. Он вас по миру пустит! Вы сейчас уйдёте отсюда, и мы забудем этот инцидент. Или к утру вас всех найдут в Днепре…
Он не успел договорить. Катруся, стоявшая над ним с тяжёлым хрустальным стаканом в руке, сделала резкое движение. Она не стала целиться в лицо или глаза. Её удар пришёлся точно и сокрушительно по его правой руке, которой он опирался о паркет. Толстое стекло не разбилось, но хруст пальцев, привыкших только пересчитывать купюры и расстёгивать чужую одежду, прозвучал на всю комнату.
Артур завизжал так пронзительно, что стёкла в панорамных окнах, казалось, завибрировали. Он схватился за изувеченную руку, скорчившись в позе эмбриона.
— Это клеймо, — тихо, но так, чтобы слышал каждый в комнате, произнесла Катя. Она смотрела на него без капли жалости. — Ты любил распускать руки? Теперь каждое движение будет напоминать тебе о том, кто ты на самом деле. Жалкий трус. Ты отнял у меня покой, а я отнимаю у тебя иллюзию безнаказанности.
Она выпрямилась и бросила стакан на пол. Он разлетелся на сотни мелких осколков, как и их роскошная жизнь в эту самую минуту. Она не праздновала победу. Её лицо выражало лишь усталость человека, который только что выполнил грязную, но необходимую работу.
Двое других — сын судьи апелляционного суда и сынок заместителя министра — замерли от ужаса, забыв о собственной боли в вывернутых суставах. Они смотрели на своего вожака, который скулил на полу, и понимали, что это конец.
Тем временем сын судьи, худой и дёрганый парень, вдруг сорвался в истерику.
— Вы не имеете права! Это незаконное лишение свободы! Это статья! Мой отец вас сгноит по тюрьмам! — завизжал он и судорожно достал свой разбитый iPhone, пытаясь поймать сеть.
Полковник Вороненко даже не изменился в лице. Он сделал один короткий шаг, перехватил руку крикуна, применив жёсткое полицейское удержание, и нажал на болевую точку на запястье. Телефон выпал на пол. Парень взвыл, падая на колени, совершенно не в силах оказать хоть какое-то сопротивление.
— Теперь они готовы слушать, — спокойно констатировал Ворон, глядя на меня.
Я медленно подошёл к ним.
— Слушай меня внимательно, выродок, — мой голос звучал ровно, но от него веяло могильным холодом. — Твой отец завтра будет занят тем, чтобы спасти собственную шкуру от антикоррупционного бюро, а не твою никчёмную задницу.
Катя подошла к сыну судьи. Она подняла с пола его же смартфон. Камера всё ещё работала. Она включила запись и навела объектив на его перекошенное от страха лицо.
— Ты очень любил снимать на видео чужую боль, — сказала она с нескрываемым отвращением. — Ты наслаждался этим. Теперь ты будешь снимать своё собственное признание.
Парень затравленно моргал, переводя взгляд с телефона на моих суровых офицеров.
— Ты расскажешь на камеру всё, — продолжала Катя. — Что вы делали сегодня. Чем вы накачивали девушек. Все схемы, все имена, все взятки ваших папаш. И если ты забудешь хотя бы одну деталь, мой дедушка оставит тебя наедине с этими людьми. И поверь мне, сломанные пальцы вашего дружка покажутся вам лёгкой разминкой.
У парня началась истерика. Понимая, что помощи не будет и перед ним стоят люди, которые не ведут переговоров, он сломался. Он начал говорить быстро, захлёбываясь соплями и слезами. Он сдавал всех. Он рассказывал о закрытых нарковечеринках, о девушках, которым они ломали психику и которых потом запугивали. Он называл суммы взяток, которые их отцы заносили в кабинеты, чтобы замять дела. Он выворачивал наружу всю ту гнилую систему, которую они годами строили вокруг себя.
Майор Семенюк фиксировал всё это не только на смартфон мажора, но и на своё защищённое спецоборудование, мгновенно дублируя файлы на серверы нашего ведомства. Этот материал стоил дороже любого золота. Это был политический и уголовный приговор.
Когда с признаниями было покончено, я осторожно подошёл к Катрусе и положил руки ей на плечи. Она вздрогнула, словно просыпаясь от кошмара.
— Дед, — прошептала она, глядя на меня снизу вверх. — Мы ведь всё правильно сделали?
Я прижал её к себе, чувствуя, как бешено бьётся её сердце.
— Да, родная, — твёрдо ответил я. — Справедливость — это не всегда то, что написано на бумаге в коррумпированном суде. Иногда справедливость приходится брать в свои руки. Ты повела себя как настоящая дочь офицера.