От этой цифры по спине Русланы пробежал холод. Пять попыток. Пять предательств. Пять раз эти дети надеялись, что кто-то останется, и пять раз смотрели вслед тем, кто убегал от чужой боли и тяжёлой работы. Неудивительно, что они выглядели как маленькие испуганные призраки с колючками наружу.
Руслана спокойно выдержала тяжёлый взгляд Софийки.
— Я понимаю, почему ты мне не веришь, — сказала она без капли жалости или снисходительности. — И ты имеешь на это полное право. Но я уже здесь. И я никуда не собираюсь убегать. Тебе не обязательно доверять мне прямо сейчас. Просто позволь мне попробовать стать для вас полезной. Хорошо?
Софийка долго, молча изучала лицо Русланы, выискивая подвох. Потом, так ничего и не ответив, развернулась и ушла наверх.
В ту ночь, когда дети наконец уснули, Руслана вышла на кухню. Она стояла посреди комнаты, глядя на горы немытой тарелок, липкую плиту и рассыпанную по полу крупу. Сон не шёл. Внутри всё ещё дрожал адреналин от пережитого дня.
Недолго думая, она нашла чистый фартук, высоко закатала рукава своего свитера, включила тёплую воду и взялась за работу.
Она тёрла, мыла, скребла и вытирала. Физический труд всегда спасал её от собственных демонов. Прошёл час, когда дверь тихо скрипнула. Ярослав, только что вернувшийся с вечернего обхода хлева, замер на пороге.
Он не мог поверить своим глазам. Столешницы блестели чистотой, пол был вымыт, а на сушилке аккуратными рядами стояли чистые тарелки. В воздухе вместо запаха запустения витал аромат мыла и свежести.
— Вы не обязаны были этого делать, — хрипло сказал он, опираясь на косяк. — Уже поздно.
— Я знаю, — Руслана не оторвалась от работы, вытирая последнюю кастрюлю. — Вы наняли меня для ухода за детьми, а не как уборщицу, но…
— Но что?
— Мне нужно было чем-то занять руки, — призналась она, опуская глаза. — Это единственное, что помогает мне не думать и не вспоминать.
Ярослав ничего не ответил. Он просто молча подошёл к раковине, взял чистое полотенце и начал вытирать посуду, которую она складывала. Они работали в абсолютной тишине, плечом к плечу. И эта тишина не была гнетущей, она была тёплой и исцеляющей.
Когда последняя чашка нашла своё место на полке, Ярослав поставил чайник. Через несколько минут он молча подвинул к Руслане кружку с душистым травяным чаем.
— Спасибо, — прошептала она, обхватив горячую чашку ладонями.
— Вы хорошо с этим справляетесь. С умением приводить всё в порядок.
— Моя мама научила меня этому ещё до того, как её не стало, — улыбнулась Руслана.
Они сидели за чистым кухонным столом, пока за окном сгущалась темнота киевской ночи. Даринка спокойно сопела в своей кроватке ближе к тёплой печи. Софийка и Матвей спали на втором этаже.
Впервые за эти невыносимые четыре месяца после смерти жены дом Ярослава перестал казаться ему холодным склепом.
И впервые с того ужасного дня, когда Руслана потеряла своего нерождённого ребёнка — тайну, которая заставила её поставить на себе крест и поверить, что она неполноценна, — она почувствовала, что находится именно там, где должна быть.
Снаружи засыпал измученный хутор. А внутри старого дома четверо разбитых горем людей сделали свой первый, едва заметный шаг к исцелению.
Незаметно прошло две недели. Хуторской быт постепенно вошёл в новый ритм. За это короткое время произошли маленькие, но невероятно важные перемены. Даринка перестала пугаться и прятать голову в плечи, когда Руслана протягивала к ней руки. Пятилетний Матвей вообще превратился в её верного теневого спутника: он ходил за Русей хвостиком по всей кухне, внимательно наблюдая своими большими любопытными глазами за тем, как она лепит вареники или замешивает тесто на хлеб.
Но с Софийкой всё было иначе. Восьмилетняя девочка выстроила вокруг себя такие высокие и крепкие стены, что Руслана никак не могла через них перебраться. Она категорически отказывалась от любой помощи. Сама одевалась по утрам, даже если пуговицы на школьной кофточке застёгивались криво. Сама упрямо варила брату и сестре утреннюю овсянку, даже если каша пригорала ко дну кастрюли. Она заботилась о младших так, будто Русланы вообще не существовало в этом доме.
Одним свежим утром Руслана нашла Софийку у курятника. Девочка, закусив от напряжения губу, пыталась починить деревянный ящик для кур-несушек, который отвалился от стены. Тяжёлый дедовский молоток не слушался в её тонких детских руках, гвоздь всё время гнулся.
— Давай я немного помогу, — мягко предложила Руся, подходя ближе.
— Я сама! Мне не нужна помощь! — резко отрезала Софийка. Она с размаху ударила молотком, промахнулась мимо шляпки гвоздя и больно ударила себя по пальцу.
Девочка громко охнула, её глаза мгновенно наполнились слезами, но она стиснула челюсти, не позволяя себе расплакаться.