Позже, когда дети уже видели сны, Ярослав вышел на веранду, где сидела Руслана.
— Они стали другими, — сказал он, глядя в темноту двора. — Легче. Будто снова стали детьми, а не маленькими испуганными взрослыми.
— Им просто нужен был кто-то, кто позволил бы им побыть слабыми.
— Вы это сделали. А я не смог. — Ярослав покачал головой.
— Вы сохранили им жизнь. Вы дали им еду, тепло и крышу над головой. Когда весь мир рушился, вы были их фундаментом. Это самое главное.
Ярослав сел рядом с ней. Так близко, что она могла чувствовать тепло его тела.
— Но вы дали им нечто большее, Руслана. Вы дали им надежду.
Они сидели в уютной тишине, глядя на звёздное киевское небо.
На следующей неделе в местной школе состоялось родительское собрание. Руслана сначала колебалась, стоит ли ей идти, ведь она не была матерью, но Софийка так настойчиво просила об этом, что отказать было невозможно. Они пошли туда вместе с Ярославом.
В шумном школьном коридоре учительница младших классов, Оксана Петровна, остановила их с тёплой улыбкой.
— Софийка просто расцвела в последнее время, — сказала она, глядя то на Ярослава, то на Руслану. — Она стала спокойнее, радостнее. Снова начала общаться с одноклассниками. Я вижу, как ребёнок оживает. И я знаю, что это благодаря вам, — она с благодарностью кивнула Руслане.
Но радость от этих слов быстро испарилась, когда на выходе из школы их перехватил староста села, Пётр Иванович Ковальчук. Он отвёл Ярослава чуть в сторону, но Руслана всё равно слышала каждое слово.
— Ярослав, я по-соседски хочу предупредить. Люди говорят, — Ковальчук многозначительно посмотрел на Руслану, которая ждала у машины. — В селе сплетничают. Незамужняя женщина живёт под одной крышей с вдовцом. Это, знаешь, выглядит… не совсем правильно. Моральный облик и всё такое. Если эти разговоры дойдут до районной Службы по делам детей, у тебя могут быть проблемы.
Челюсть Ярослава напряглась, а глаза потемнели от гнева.
— Мои дети накормлены, одеты, ухожены и наконец начали смеяться. Мне абсолютно плевать, что там сплетничают люди, которым нет дела до собственных семей.
Ковальчук прищурился.
— Тебе не должно быть плевать. Опекунский совет не слишком снисходительно относится к таким «нетрадиционным» ситуациям рядом с несовершеннолетними. Подумай об этом.
Он развернулся и ушёл, оставив в воздухе тяжёлую, липкую угрозу. Руслана почувствовала, как её лицо заливает краска жгучего стыда. Она подошла к Ярославу.
— Может… мне и правда лучше уйти? Я не хочу создавать вам проблемы. Я разрушаю репутацию вашей семьи.
— Нет, — голос Ярослава был твёрдым, как сталь. — Ты не уйдёшь отсюда только потому, что какие-то мелочные люди решили почесать языками. Ты спасаешь жизнь моим детям. Софийка сегодня улыбалась. Ты знаешь, сколько я не видел её улыбки? Вы нужны им, Руслана. Вы нужны нам всем.
Эти слова повисли между ними — тяжёлые, наполненные смыслом, который ни один из них ещё не был готов озвучить вслух.
Дети и правда исцелялись, но сам Ярослав всё ещё тонул в своём горе. Руслана видела это в том, как он загонял себя физической работой до полного изнеможения. В том, как он никогда, ни при каких обстоятельствах не вспоминал умершую жену. В том, как он вздрагивал, когда Даринка ночью звала маму сквозь сон.
Однажды вечером за ужином Матвей вдруг спросил:
— Папа, а мама любила цветы?
Лицо Ярослава мгновенно окаменело, превратившись в непроницаемую маску.
— Ешь свой суп, сын, — сухо отрезал он.
— Но ведь любила? Софийка говорит, что любила, а я… я забыл, — в голосе мальчика зазвучала паника.
— Я сказал, хватит, Матвей, — резче, чем обычно, бросил Ярослав.
Мальчик опустил голову и начал бессмысленно ковыряться ложкой в тарелке. Аппетит у всех мгновенно пропал.
Тем же вечером, когда дети улеглись спать, Руслана нашла Ярослава в сарае. Он стоял спиной к двери и методично строгал какую-то доску, хотя в этом не было никакой необходимости. В воздухе пахло свежими опилками и машинным маслом.
— Вы не имеете права так делать, — тихо, но решительно сказала она.
— Делать что? — он даже не обернулся.
— Отталкивать их, когда они спрашивают о ней. Они боятся забыть свою мать.
Рука Ярослава с рубанком замерла.
— Я не знаю, что им говорить.
— Говорите правду! Скажите: «Да, сынок, она обожала цветы». Скажите, что она сажала астры у забора. Назовите её имя, Ярослав. Скажите: «Елена».
Мужчина дёрнулся, будто Руслана хлестнула его кнутом по открытой ране.
— Они должны слышать, как вы говорите о ней, — мягче продолжила Руся, делая шаг навстречу. — Им нужно знать, что помнить маму — это безопасно. Что это не запретная тема.
— Это не безопасно! — его голос сорвался на хрип. — Когда я говорю о ней, это делает её смерть реальной. Это делает её окончательной.
— Она и есть окончательная. Но ваши дети всё ещё здесь, живые. И сейчас они учатся у вас, что любовь означает потерю и вечное молчание. Вы хотите, чтобы они выросли с этой мыслью?
Плечи Ярослава неожиданно задрожали. Он опустил голову, опираясь руками о верстак.
— А что, если я не смогу? — прошептал он так тихо, что Руслана едва расслышала. — Что, если я начну говорить о Елене и просто сломаюсь? Рассыплюсь на куски?
Руслана подошла вплотную и осторожно положила ладонь на его широкую спину, дрожавшую от сдерживаемых рыданий.
— Тогда вы сломаетесь. А мы будем рядом, чтобы помочь вам собрать эти куски вместе.
В то же воскресенье Ярослав впервые после похорон повёз детей на сельское кладбище. Руслана осталась стоять у старой ограды, давая им пространство. Она молча смотрела, как большой, сильный мужчина опустился на колени у могилы. Как Софийка обхватила отца за шею. Как Матвей осторожно касался пальчиками холодного камня. И как маленькая Даринка положила на могилу сорванные по дороге жёлтые одуванчики.