Среди них чётко выделялся старший офицер в парадном кителе, который нервно сжимал в руках тёмную канцелярскую папку. Чуть позади замерли двое медиков в фирменной униформе, держа наготове тяжёлый оранжевый чемоданчик.
А в самом эпицентре этого немыслимого, жуткого полукруга стояла его Марьяна.
Она была одета в глухое чёрное платье. Даже из салона такси Дмитрий видел, как мелко и неконтролируемо дрожат её плечи. Военный психолог осторожно, словно хрустальную вазу, поддерживал её под локоть, видимо опасаясь, что женщина прямо сейчас потеряет сознание и рухнет на брусчатку.
Дмитрий не мог пошевелить ни одним мускулом. Это была какая-то безумная галлюцинация. Самый страшный, самый тёмный кошмар измученного солдата.
Это была группа оповещения.
Каждый военный знал этот страшный протокол наизусть. Это вестники смерти, которые приходят в дом тогда, когда возвращаться туда уже некому. Те, кто приносит в тонкой бумажной папке конец целого мира. Но ведь он был жив! Он сидел прямо здесь, в обычном киевском такси, чувствовал под ботинками резиновый коврик, дышал!
— Эй, командир… Тебе плохо? Сердце? — встревоженно спросил таксист, обернувшись и заметив, что пассажир побледнел до цвета бумаги.
Рука Дмитрия механически легла на пластиковую ручку дверцы. Мысли метались в голове в панике. Неужели ошибка? Неужели его записали в «двухсотые»? Он знал, что на прошлой неделе в их секторе был настоящий ад и батальон понёс потери. Но почему эти люди здесь именно сейчас?
Вдруг Марьяна медленно, словно преодолевая гравитацию, подняла голову. Её глаза, красные и воспалённые от бесконечных слёз, бессмысленно скользнули по улице и вдруг… остановились на машине такси. На одно короткое, роковое мгновение их взгляды встретились сквозь стекло.
Дмитрий увидел, как с её измученного лица исчезли последние остатки жизни. Она стала белее медицинского халата врача. Её рот широко открылся в жутком, немом крике, который разорвал тишину её души, но не издал ни звука наружу.
Психолог быстро проследил за её безумным взглядом. За ним обернулись остальные. Несколько пар изумлённых глаз впились в жёлтый автомобиль.
Дмитрий сделал глубокий, судорожный вдох, толкнул дверцу и, едва держась на ватных ногах, ступил на раскалённый асфальт навстречу собственным похоронам.
Для людей, замерших в идеальном напряжённом полукруге во дворе их дома, Дмитрий сейчас выглядел как самый настоящий призрак. Запылённый, до крайности измождённый военный с массивным рюкзаком, который внезапно, вопреки всем законам физики, логики и официальным отчётам, материализовался из раскалённого киевского воздуха. Это казалось жестоким наваждением. Гиперреалистичной галлюцинацией, порождённой невыносимым, жгучим горем женщины, которая только что потеряла самое дорогое в своей жизни.
Марьяна резко, одним судорожным, почти звериным движением вырвалась из осторожных рук военного психолога. Она сделала три неуверенных, шатких шага навстречу мужу. Её движения напоминали походку человека, ступающего по очень тонкому, готовому в любую минуту расколоться льду. А потом она вдруг замерла на месте, крепко прижав обе побледневшие ладони к губам, словно боясь, что её собственный крик может навсегда спугнуть эту прекрасную иллюзию. Её огромные, полные ужаса глаза жадно впитывали каждую черту его загорелого лица, каждую складку на запылённой пиксельной форме.
— Дима… — её голос прозвучал как невероятно тонкий, сорванный ветром шёпот. Но в абсолютной, вакуумной тишине знойной улицы он прозвучал громче выстрела из тяжёлой гаубицы. — Дима, это ты? Скажи мне… Это правда ты?
Старший офицер группы оповещения — крепкий майор Ильенко с суровым, словно высеченным из серого гранита лицом — сделал медленный шаг вперёд. Его мимика, обычно бесстрастная, холодная и натренированная годами тяжёлой службы, сейчас выдавала колоссальный внутренний сбой всей его системы координат. Он нервно, заметно вздрагивая, переводил растерянный взгляд с живого сержанта перед собой на официальную чёрную папку в своих руках, а потом снова на Дмитрия.
Офицер отчаянно, до крупных капель липкого пота на морщинистом лбу, пытался совместить суровую бюрократическую реальность с тем, что прямо сейчас отчётливо видели его собственные глаза.
— Главный сержант Гавриленко? — спросил майор Ильенко. Он изо всех сил старался сохранить ровный, уставной тон, но в его голосе бесстыдно и отчётливо звенела нотка откровенной, неконтролируемой паники.
— Я главный сержант Дмитрий Гавриленко. Личный номер… — Дмитрий отчеканил свои цифры исключительно благодаря глубинным армейским рефлексам, хотя горло перехватило таким болезненным спазмом, что ему было трудно даже сглотнуть слюну. — Да, господин майор. Это я. Во плоти и крови.
Лицо кадрового офицера изменилось за долю секунды. Глубокий, парализующий шок на миг уступил место огромному, чисто человеческому облегчению. Но это облегчение мгновенно смыло ледяным, тёмным ужасом. Майор осознал реальные, катастрофические масштабы той ошибки, что произошла в его ведомстве. Он резко обернулся к Марьяне, потом к своим подчинённым, а затем снова уставился на военного, словно умоляя о спасительном объяснении этой дикой мистики.