— Господин майор, — Дмитрий заставил себя говорить максимально твёрдо и холодно, хотя адреналин уже рвал вены, пульсируя в висках быстрой барабанной дробью. — Что здесь, чёрт возьми, происходит у меня во дворе? Почему вы стоите у моего дома с врачами?
Но даже задавая эти вопросы вслух, сержант уже всё прекрасно понимал. Холодное, омерзительное осознание накрывало его с головой, затягивая в чёрный водоворот. Очередная скорая помощь, сплошной траурный наряд молодой жены, её распухшие от многочасовых слёз глаза, официальная папка с гербовой печатью в руках офицера… Кто-то в огромной армейской машине допустил ошибку. Роковую, абсолютно бесчеловечную и непростительную небрежность.
И, судя по критическому, изломанному состоянию Марьяны — по этой безумной, опасной смеси невозможной надежды и звериного страха снова его потерять, — она жила в этом персональном аду уже далеко не первый час. А возможно, и не первый день. Вся радость от будущего сюрприза, все мечты о тёплых объятиях мгновенно сгорели, превратившись в горький пепел.
Марьяна сделала ещё один неуверенный шаг, а потом вдруг, словно сжатая пружина, сорвалась с места. Она врезалась в него с такой бешеной, отчаянной силой, что Дмитрий едва устоял на ногах, невольно выпустив тяжёлый баул прямо на тротуарную плитку.
Он инстинктивно, жадно подхватил её, сжимая в стальных объятиях, пряча её хрупкое тело от всего окружающего мира. Она рыдала в голос. Страшно, надрывно, уткнувшись лицом в его широкую грудь. Всё её тело содрогалось в неконтролируемых конвульсиях. Дмитрий физически почувствовал, как её горячие, жгучие слёзы мгновенно пропитывают плотную пиксельную ткань его формы, проникая до самой кожи.
— Они сказали мне, что ты погиб! — захлёбывалась она словами сквозь истерические рыдания, вцепившись в его китель так крепко, словно он мог снова раствориться в воздухе. — Они пришли… Они стояли прямо здесь, на нашем газоне, и сказали, что тебя больше нет. Боже мой, Дима, ты живой! Ты такой тёплый!
Он молча гладил её по спине, беспрерывно целовал её волосы, крепко зажмурив глаза. Через её дрожащее плечо он видел, как военные и медики во дворе окончательно окаменели, превратившись в безмолвные соляные столпы.
Врач из частной клиники медленно, словно в замедленной киносъёмке, опустил оранжевый реанимационный чемоданчик на зелёную траву, нервно протирая очки. Офицер-психолог уже доставал смартфон, лихорадочно и дрожащими пальцами набирая номер высшего командования, чтобы немедленно доложить об этой сюрреалистической, невозможной ситуации, которая не была прописана ни в одном существующем протоколе.
Дмитрий уткнулся лицом в роскошные волосы жены, жадно вдыхая такой родной, знакомый запах её мягкого шампуня. Он дома. Он абсолютно живой, целый и невредимый.
Но то светлое, вымечтанное возвращение, о котором он столько грезил в сырых донецких траншеях, только что разбилось на мелкие, острые осколки. Произошло что-то непоправимое, глубоко травмирующее. И в ту же секунду он мысленно поклялся себе найти того кабинетного клерка, который не глядя поставил свой равнодушный росчерк под его собственной смертью.
Уютная, залитая мягким послеобеденным светом гостиная их дома в Софиевской Борщаговке никогда прежде не казалась Дмитрию такой тесной, холодной и душной. Каждый предмет интерьера здесь кричал о мирной жизни: стильные пастельные шторы, большой плазменный телевизор, книжные полки и светлый угловой диван, который Марьяна так тщательно выбирала в мебельном салоне. Но сейчас этот дом превратился в сюрреалистическую декорацию для чужого горя.
Майор Ильенко неловко сидел на самом краешке этого светлого дивана. Его парадный, идеально отутюженный китель выглядел здесь максимально чужеродно, словно тёмное пятно на белом полотне. Рядом, в мягком кресле, тяжело вздыхая, устроился капеллан — седой мужчина с безмерно усталыми, полными скорби глазами. Остальной военный эскорт и бригаду врачей из клиники Дмитрий вежливо, но очень категорично, командирским тоном попросил подождать снаружи. Ему было жизненно необходимо вернуть контроль над собственной крепостью.
Сержант сидел рядом с женой. Их пальцы переплелись так крепко, что костяшки на руках побелели от напряжения. Марьяна не отпускала его ладонь ни на миллиметр, панически боясь разомкнуть руки. Ежеминутно, словно сверяя реальность с собственным разумом, она бросала на его лицо испуганный, сканирующий взгляд, проверяя, действительно ли поднимается его грудь, действительно ли он дышит.
— Главный сержант Гавриленко, — наконец разорвал эту густую, ядовитую тишину майор Ильенко. Его голос звучал надтреснуто, каждое слово давалось офицеру с видимым, почти физическим усилием. — Я прекрасно осознаю, что слово «простите» в этой ситуации не стоит абсолютно ничего. Это просто пустое сотрясение воздуха. Но я обязан начать именно с него. В системе учёта потерь вашего сектора произошёл катастрофический, немыслимый сбой.