Холодная, безжалостная реальность сказанного ударила Дмитрия гораздо сильнее любой взрывной волны на фронте. В его воображении мгновенно возникла страшная картина: его старенькие родители, любимая младшая сестра, коллеги с прежней работы, друзья по университету — все эти самые близкие люди прямо сейчас, в эту самую минуту, искренне и безмерно горько оплакивали его. Они массово покупали чёрную одежду, брали билеты, отменяли все свои жизненные планы и плакали над его фотографиями.
— Мы уже занимаемся экстренным кризисным оповещением ваших родных, — быстро, словно пытаясь хоть немного оправдаться, вставил майор Ильенко. — Наши штабные психологи прямо сейчас обзванивают всех по списку контактов. Ваши родители узнают, что вы живы и совершенно здоровы, в течение ближайших минут. Мы также оперативно дадим большое официальное опровержение для прессы и социальных сетей.
— Опровержение?! — Дмитрий резко поднялся на ноги. Он физически не мог больше сидеть на месте от избытка адреналина и гнева. Он нервно, как загнанный зверь, прошёлся по комнате. — Простите, но вы не можете просто «опровергнуть» это каким-то сухим армейским пресс-релизом! Моя жена четыре долгих дня считала себя вдовой! Вы разрушили её изнутри! Вы заставили её покупать мне гроб!
Марьяна тоже поднялась со светлого дивана и быстро подошла к нему. Она снова крепко, обеими руками вцепилась в его локоть, ища опоры.
— Дима, прошу тебя, тише. Это уже совсем неважно. Главное, что ты сейчас стоишь здесь, рядом со мной, и ты дышишь, — её голос дрожал, но она пыталась его успокоить.
Но Дмитрий видел её глаза. Глубокая, неизлечимая психологическая травма навсегда въелась в её взгляд. Она выглядела предельно истощённой, словно за эти адские дни из неё через невидимую капельницу выкачали абсолютно всю жизненную энергию.
— А что сейчас с настоящими семьями сержанта Андрея Гаврилюка и молодого Назара Коваля? — вдруг спросил Дмитрий. Он заставил себя взять эмоции под контроль и мыслить рационально, холодно, как и подобает командиру. — Их настоящие жёны уже знают правду о том, что произошло шесть дней назад?
— Да, — невероятно горько выдохнул майор Ильенко, опуская глаза в пол. — Как только ваша ошибка окончательно вскрылась сегодня утром во время проверки баз, мы немедленно запустили протокол для тех двух семей. К ним сейчас выехали другие, новые группы оповещения.
Дмитрий замер посреди гостиной, глубоко поражённый этим фактом. Пока он ехал в комфортном киевском такси домой, слушал музыку и мечтал об идеальном романтическом сюрпризе, две другие, абсолютно ни в чём не виноватые семьи только сейчас, в эти минуты, получали в руки чёрные папки. Жестокая, слепая лотерея войны проявила себя во всей своей уродливости. Он был жив лишь потому, что кто-то другой сгорел в бронемашине вместо него.
Понадобилось ещё два бесконечно долгих часа, чтобы офицеры и бригада медиков окончательно покинули их двор в Софиевской Борщаговке. За это время были подписаны бесчисленные, совершенно абсурдные по своей сути бумаги об официальной отмене статуса погибшего. Дмитрий выслушал очередные заверения о расследовании и новые шаблонные извинения, которые уже давно превратились для него в сплошной, раздражающий белый шум.
Мать Марьяны, которая мчалась к ним на бешеной скорости в вызванном такси из Белой Церкви, узнала новость в дороге. Пожилая женщина рыдала в телефонную трубку так сильно и неконтролируемо, что вообще не могла связать двух слов. Марьяна едва уговорила её выпить успокоительное и хотя бы не кричать на водителя, чтобы тот не нарушал правила дорожного движения на трассе из-за её истерики.
Родители Дмитрия, которые как раз сидели в транзитном автобусе, направлявшемся в Киев на похороны их единственного сына, получили экстренный видеозвонок от него самого. Услышав живой, такой родной голос сына и увидев его лицо на экране, пожилой отец от неожиданности и шока просто уронил смартфон на пол автобуса. А мать плакала с таким безмерным отчаянием и космическим облегчением, что это слышали все пассажиры вокруг.
Теперь, в звенящей, вакуумной пустоте их гостиной, Дмитрий и Марьяна сидели совершенно молча. Вечернее августовское солнце заливало просторную комнату тягучим, густым янтарным светом, в котором медленно и медитативно кружились пылинки. Ни у одного из них не было ни физических, ни душевных сил даже на то, чтобы просто подняться с дивана и включить кондиционер.
— Я физически не могла спать в нашей большой двуспальной кровати все эти дни, — вдруг тихо заговорила Марьяна, глядя куда-то в пустоту перед собой. — Она вдруг стала казаться мне ледяной, огромной и пустой. Как настоящая могила. Я спала прямо здесь, на этом самом диване.