Артем Осадчий, 17 лет. Отец: депутат Киевсовета. Мать: руководитель «благотворительного фонда», который, судя по отчетам, тратил 80% пожертвований на административные нужды, аренду офисов и зарплаты руководству — классическая схема отмывания денег. В прошлом году Артема задержали с крупной партией запрещенных веществ. Обвинения удивительным образом переквалифицировали в «административное нарушение», а затем закрыли. Его Instagram был витриной вседозволенности: видео с дорогими машинами на скорости 200 км/ч по ночному проспекту Победы, бренды, высокомерие.
Борис Гринченко, 18 лет. Отец владел фирмой «ГорДорСтрой», которая последние десять лет выигрывала все важнейшие муниципальные тендеры на ремонт дорог, несмотря на десятки уголовных производств о хищении средств. Борис, чувствуя полную безнаказанность, отправил в больницу двух подростков еще до случая с Матвеем. Обе семьи получили щедрые «компенсации» и отказались от претензий.
Список продолжался. Сын полицейского чина, сын члена наблюдательного совета, сыновья партнеров влиятельной юридической фирмы, обслуживавшей весь этот район.
Роман смотрел на экран, и картина становилась кристально ясной. Это была не просто коррупция. Это была целая экосистема. Сеть привилегий, круговая порука и тотальная защита. Эти парни никогда в жизни не сталкивались с последствиями своих действий, потому что их родители покупали им индульгенцию от реальности. Они выросли с убеждением, что могут сломать кого угодно, а папа просто выпишет чек на уборку мусора.
Он делал пометки: адреса элитных особняков, графики передвижения, наличие охраны, типы систем видеонаблюдения, маршруты. Старые навыки возвращались без усилий, инстинктивно. К трем ночи у него была полная оперативная картина враждебной среды.
Вопрос заключался не в том, как это сделать. Годы подготовки научили его сотням способов нейтрализации угроз. Вопрос заключался в соразмерности и хирургической точности. Они были подростками, даже если вели себя как монстры. Но их создали, воспитали и вооружили безнаказанностью их родители. Гниль сидела куда глубже, чем семеро хулиганов.
В четыре утра на телефон поступил сигнал с поста дежурной. Показатели жизнедеятельности Матвея резко упали.
Роман сорвался с места, перепрыгивая через ступеньки. Он влетел в отделение реанимации как раз в тот момент, когда врачи заканчивали стабилизировать парня. Медсестра Екатерина перехватила его за локоть в коридоре, тяжело дыша.
— Все хорошо! Он стабилен. Активность мозга даже немного выросла после кризиса. Врач говорит, это на самом деле хороший знак. Его организм борется. Возможно, он начинает просыпаться.
Роман медленно выдохнул и кивнул. Но он заметил, что его собственные руки едва заметно дрожат. Он смотрел в глаза вооруженным боевикам, вызывал огонь артиллерии на свои координаты, зачищал здания, полные врагов. Но ничто, абсолютно ничто в его жизни не могло сравниться с тем ужасом, который он испытывал, глядя, как его ребенок борется за жизнь из-за травм, которых никогда не должно было быть.
Он вернулся к своему ноутбуку в темном кафетерии. Посмотрел на собранные данные. И начал составлять совсем другой список.