На четвёртый день Федя наконец открыл глаза. Он ещё не мог говорить из-за дыхательной трубки, но его взгляд был осознанным. Когда Роман спросил, слышит ли он его, Федя слабо, но уверенно сжал отцовскую руку. Врачи сияли от радости, называя это невероятным прогрессом. Роман же понимал: теперь, когда угроза жизни сына миновала, ему нужно действовать с хирургической точностью и максимальной осторожностью.
В тот же день в палату зашёл следователь Леонид Петрович.
— Прокуратура изучила материалы. Между нами говоря, господин Роман, перспективы нулевые, — следователь выглядел измождённым. — Показания всех семерых совпадают слово в слово. Их адвокаты выстроили линию самообороны, а камеры наблюдения на том этаже лицея, как мне сообщили, «находились на плановом техническом обслуживании» именно во время драки.
— Какое удивительное совпадение, — сухо отозвался Роман.
— Да, совпадение. Я в органах больше двадцати лет. Я знаю, чем это закончится. Эти выродки выйдут сухими из воды. Их папаши уже занесли куда надо. Мне жаль, искренне жаль. Но правосудия здесь не будет.
— Я вас услышал.
Следователь пристально, со скрытой тревогой посмотрел на Романа.
— Я видел ваше военное дело, Роман Сергеевич. У меня есть доступ к определённым архивам. Я прекрасно знаю, на что способны люди из вашего бывшего подразделения. Но прошу вас, не делайте глупостей. Это Киев, здесь у этих людей власть, деньги и связи. Вы не сможете выиграть эту войну.
— Вы так думаете?
Леонид Петрович выдержал его ледяной взгляд.
— Ради вашего сына. Не делайте того, о чём думаете. Ему сейчас нужен живой и свободный отец, а не мститель в СИЗО.
Когда следователь ушёл, Роман вернулся к кровати Феди. Глаза парня были открыты. Медсестра сказала, что если динамика сохранится, завтра попробуют снять аппарат ИВЛ.
— Привет, чемпион, — мягко сказал Роман, склонившись над ним. — Ты молодец. Ты выбрался. Я же обещал, что всё будет хорошо.
Федя смотрел на отца. В его взгляде смешались узнавание, боль и какой-то глубокий, животный страх перед теми, кто это с ним сделал.
Роман нежно погладил его по здоровой руке.
— Даже не думай об этом. Твоя единственная задача сейчас — выздоравливать. Отдыхай. Всё остальное уже решено.
Той же ночью, ровно через 72 часа после жестокого нападения в лицее, первый из семи мажоров попал в больницу.
Дениса Филипчука нашли без сознания возле его элитного внедорожника в двенадцать ночи, на глухой парковке за заброшенным торговым центром на Окружной дороге. Обе его кисти были сломаны. Мелкие кости раздроблены с ювелирной, почти медицинской точностью. Правый коленный сустав был вывернут назад до полного разрыва крестообразных связок. Полиция не нашла никаких следов оружия или инструментов.
Травмы носили систематический, жёстко контролируемый характер — такой почерк свидетельствовал о годах интенсивной практики в элитном рукопашном бою. Ни свидетелей. Ни записей с камер.
Денис обязательно поправится и сможет ходить. Но он больше никогда в жизни не возьмёт в руки баскетбольный мяч. Все контракты и европейские перспективы растворились в воздухе в ту же секунду.
Через шесть часов в Голосеевском парке нашли Эрика Осадчего. То же состояние. Без сознания. Идентичные травмы: обе кисти, одно колено. Точечное, рассчитанное воздействие, навсегда ставившее крест на любом контактном спорте.
К полудню следующего дня скорая забрала Богдана Гришко. Потом — Глеба Захарченко. К вечеру — Евгения, Ивана и Кирилла.
Все семеро — менее чем за 72 часа. Все с абсолютно одинаковыми травмами. И главное — никто из них не мог вспомнить, что именно произошло. Они помнили лишь, как к ним приблизилась тень, вспышку боли — и пробуждение в палате под капельницей.
У полиции не было ни единой зацепки. Мажоры были парализованы первобытным ужасом, их влиятельные родители сходили с ума от бессилия и требовали поднять на уши весь город, а по столице уже ползли невероятные слухи.