— Господин майор, у нас серьезная проблема, — выпалил он, смахивая капли пота со лба. — У главного КПП собираются журналисты. Там уже три машины с антеннами. Каким-то образом информация о том, что собаки отказываются отходить от тела, просочилась за пределы базы. Это уже разлетается по телеграм-каналам и соцсетям.
Капитан Кирилл устало потер переносицу, словно от внезапной головной боли.
— Разумеется. Потому что сегодняшний день и без того был недостаточно сложным. Кто-то из курсантов, наверное, слил видео или написал знакомым.
Дмитрий подошел ближе, его движения казались слишком суетливыми, неестественными для офицера спецподразделения в такой ситуации.
— Может, нам и правда стоит просто усыпить их, господин капитан? Только временно. Легкая доза транквилизатора. Просто чтобы мы могли безопасно переместить их в вольеры и вовремя начать церемонию, пока не приехало еще больше прессы.
— Абсолютно исключено.
Этот голос, низкий, твердый, словно высеченный из гранита, прозвучал от самых дверей. Там, скрестив руки на груди, стоял мастер-сержант Степан. Он был самым старшим среди присутствующих. Серебристая седина густо покрывала его коротко стриженные волосы, а глубокие морщины вокруг глаз рассказывали о десятках лет службы, проведенных в самых горячих точках мира.
— Назар никогда бы этого не одобрил, — твердо продолжил Степан, делая шаг внутрь. — Эти собаки были не просто его инструментами. Они были его жизнью. Его семьей. А вы не накачиваете семью наркотиками только потому, что их горе не вписывается в ваш график.
Лицо Дмитрия вспыхнуло еще сильнее, но он попытался возразить:
— При всем уважении, мастер-сержант, сюда летит генерал-майор. На нас смотрят журналисты. Мы должны решить эту ситуацию хирургически точно и быстро, пока она не превратилась в позор для всего командования Сил специальных операций.
Степан подошел почти вплотную к лейтенанту. Несмотря на то что он был ниже по званию, его авторитет в этой комнате был бесспорен.
— Позор? — тихо, но так, что каждое слово било как плеть, переспросил ветеран. — Эти собаки выносили секретные разведданные из-под шквального огня. Они спасли больше жизней наших ребят, чем любой в этой комнате может себе даже представить. Сейчас они отдают честь своему павшему командиру единственным известным им способом. И после этого у вас поворачивается язык говорить о позоре?
Напряжение в ангаре стало настолько густым, что его, казалось, можно было резать ножом. Богдан переводил взгляд со Степана на Дмитрия, потом на Кирилла, мысленно просчитывая возможные последствия каждого решения.
За холодным стеклом окна, незамеченная никем из мужчин внутри, за этой сценой наблюдала Алина. Ее взгляд остановился на Степане. Он был единственным человеком в этой комнате, который хоть немного понимал суть происходящего. Он был единственным, кто служил плечом к плечу с Назаром еще в те далекие времена, до всех этих повышений, тайных орденов и темных секретов, пришедших вместе с ними.
Она увидела, как взгляд Степана скользнул в сторону окна. На какую-то долю секунды Алине показалось, что он заметил ее тень, но ветеран тут же отвернулся, возвращаясь к спору. Она с облегчением выдохнула, даже не заметив, что до этого задерживала дыхание.
Осеннее утро неумолимо разгоралось, отбрасывая длинные тени на бетонные дорожки базы. В ангаре продолжалось глухое противостояние. В фургонах прессы за воротами работали камеры. А в серых зонах между тренировочными корпусами женщина, которая была кем-то гораздо большим, чем казалась, продолжала ждать своего часа.
Прошел еще один час беспомощности. Майор Богдан попробовал все: специальные жесты, акустические свистки, которые должны были перекрывать любую прежнюю подготовку, голосовые команды разной тональности. Никакого результата. Круг оставался неподвижным.
Кинолог Тарас сидел в углу на перевернутом пластиковом ящике, разглядывая синяк на руке и лелея свое уязвленное самолюбие. Капитан Кирилл нервно мерил шагами пространство у двери, отвечая на все более раздраженные звонки из генерального штаба. А лейтенант Дмитрий крутился у стены, постоянно держа телефон у уха. Он вел какие-то тихие, торопливые разговоры, которые странным образом обрывались, как только кто-то проходил мимо него. Степан это заметил. Ветеран не сказал ни слова, но его цепкий взгляд зафиксировал каждую деталь поведения лейтенанта.
— Какая именно была специализация у Назара? — вдруг спросила Елена, нарушая долгую тишину. Она стояла у металлического шкафа, листая медицинские карты собак. — Я работаю с животными больше двадцати лет. Я видела невероятную связь между кинологом и собакой. Но то, что происходит здесь… это противоречит инстинктам.
— Это секретная информация, — сухо отрезал Богдан.
— Разумеется, секретная, — Елена перевернула еще одну страницу. — Но чем бы он ни занимался, для этих животных он был кем-то гораздо большим, чем хозяин. Собаки не ведут себя так ради обычного дрессировщика. Такой уровень преданности… он почти человеческий.
— Он был лучшим, — тихо сказал Степан.
Все обернулись к нему.
— Назар был лучшим инструктором, с которым мне доводилось служить. Возможно, лучшим за всю историю нашего ведомства, — продолжил мастер-сержант, глядя на закрытый гроб. — У него был дар. Он не просто отдавал им команды, он разговаривал с ними на каком-то другом, невидимом языке. — Голос старого воина едва заметно дрогнул. — Для него они не были служебным имуществом. Они были его детьми.
Тяжесть его слов осела в комнате тяжелой пылью. Даже грубый Богдан, казалось, на мгновение проникся этой правдой.
Момент тишины разбился вдребезги, когда дверь скрипнула, и в ангар снова вошла Алина. Она толкала перед собой старую пластиковую тележку, заставленную моющими средствами. Опустив голову, двигаясь тихо и незаметно, она начала собирать мусор из корзин у входа.
Лицо Богдана мгновенно налилось кровью от гнева.
— Да что с тобой не так?! Сколько раз я должен повторять, что это закрытая зона?!
— Простите, господин майор, — прошептала Алина голосом, который едва можно было разобрать. — В графике дежурств указано, что я должна убрать этот ангар до десяти утра…
— Я не знал, что график уборки имеет более высокий приоритет, чем протокол безопасности! — Богдан сделал резкий шаг к ней. — Я не знаю, в какую игру ты играешь, гражданская, но я видел, как ты шатаешься здесь все утро. Кто ты такая? Кто тебя сюда прислал вынюхивать?
Рука Алины замерла на пластиковом мешке для мусора. На одно короткое мгновение — настолько короткое, что, если бы кто-то пристально смотрел ей в глаза, решил бы, что ему показалось, — ее взгляд изменился. Привычная покорность исчезла, уступив место чему-то холодному, острому и смертельно опасному. Это был взгляд хищника. Но уже через секунду маска незаметной уборщицы вернулась на место.
— Я никто, господин майор, — тихо ответила она. — Просто уборщица.
— Богдан, — голос Степана разрезал напряжение в комнате. — Оставь ее в покое. Женщина просто делает свою работу. Ей приказали — она пришла.
— Ее работа не предполагает присутствия на месте чрезвычайной ситуации! — огрызнулся Богдан, но все же отступил, направляя свое раздражение в другое русло. — Ладно. Забирай свой мусор и вон отсюда. И чтобы я больше не видел тебя в этом корпусе до конца церемонии. Поняла?
— Да, господин.
Алина двигалась быстро и методично, опустошая последние корзины и складывая пакеты на тележку. Когда она проходила мимо ряда окон, ближе всего к живому кругу собак, произошло нечто непредвиденное.
Луна. Самая маленькая из двенадцати, грациозная немецкая овчарка с необычными янтарными глазами, вдруг подняла голову. Она посмотрела прямо на Алину. Ее хвост, который не шевелился целыми часами, едва заметно ударил по бетону. Один раз. В знак абсолютного узнавания. Алина когда-то выкармливала ее из бутылочки, когда мать отказалась от щенка, и Луна этого не забыла.
Никто не увидел этого жеста, кроме врача Елены, которая слегка нахмурилась, но промолчала.
Алина замерла. Она стояла спиной к офицерам, ее лица никто не видел. Ее пальцы сжали ручку тележки с такой силой, что костяшки побелели, а пластик жалобно скрипнул. Она с трудом заставила себя сделать следующий шаг. Потом еще один. Вытолкнув тележку в коридор, она исчезла из поля зрения.
В тишине, воцарившейся после ее ухода, Фантом вдруг переставил передние лапы. Это было первое движение большого пса более чем за два часа. Он повернул массивную голову в сторону двери, за которой только что скрылась Алина. Его уши напряглись, словно он прислушивался к звуку шагов, который мог уловить только он. А потом пес с тяжелым вздохом вернулся в исходную позу, и молчаливая стража продолжилась.