Остап вернулся с разгрузки вагонов в три часа ночи. Едва переступил порог, сразу почувствовал: что-то не так. Воздух в доме казался наэлектризованным. В коридоре на полу виднелись грязные следы от тяжёлых мужских ботинок, а у входа в детскую лежали обломки деревянной биты с обрывками синей изоленты.
Он ворвался в комнату сына, включая свет. Матвейка сидел на кровати, обнимая массивную шею Спаса. Собака внимательно посмотрела на хозяина.
— Папа, — тихо, но чётко сказал мальчик. — Приходили двое. С палкой. Они хотели забрать Спаса.
Остап побледнел.
— Они тебя трогали, сынок?!
— Один хотел. Но Спас его ударил. А потом съел их палку, и они убежали. Папа… он наш. Он нас защитил.
Остап поднял с пола обломок биты. Пальцы крепко сжали плотное дерево. До утра он просидел на крыльце, держа рядом заряженное старое охотничье ружьё, оставшееся ещё от отца. Спас сидел рядом, прижавшись горячим боком к ноге хозяина. Пёс внимательно слушал ночной лес, но никто так и не вернулся.
Утром Остап пошёл к участковому, Петру Ивановичу. Тот внимательно выслушал, тяжело вздохнул и потёр усталое лицо.
— Остап, я тебя понимаю как отец отца. Но давай смотреть правде в глаза. Ты сам нападавших видел? Нет. Мальчику шесть лет, в комнате было темно. Бита? На ней не написано «Собственность Артура». Я могу написать рапорт, но он даже до райотдела не доедет. У этого Артура везде свои люди.
Участковый помолчал, барабаня пальцами по столу.
— Но вот что я сделаю. Я позвоню в район, заместителю начальника полиции. Он мужик правильный, принципиальный. Он найдёт способ неофициально передать Артуру, что мы знаем, чьи это люди, и что за этим домом теперь присматривают. Это остудит его пыл. А ты ружьё держи под рукой. И к нему сам не лезь.
Как выяснилось позже, Артур больше и не собирался лезть. В ту ночь Вадик вернулся на пилораму с трясущимися руками. Он был человеком суеверным, и то, что он увидел в темноте детской комнаты — абсолютно спокойные глаза пса, биту, которая разлетелась, как спичка, и ребёнка, который даже не вздрогнул, — смешалось у него в голове в животный ужас.
Он клялся Артуру, что это «не собака, а какой-то демон», что глаза у него светятся мертвенным светом, а челюсти могут перекусить лом. Слухи о «проклятом псе, которого не берёт никакое оружие» мгновенно разлетелись среди местных маргиналов. После звонка из района Артур решил, что эта история не стоит лишних проблем. Он отступил.
Угроза миновала, но пришла другая беда. Полесская зима вступила в свои права, принеся лютые морозы.
Денег катастрофически не хватало. Остап перестал покупать себе сигареты. Он полностью отказался от мяса, питаясь только пустой картошкой и хлебом с луком. Каждая копейка, каждый кусочек качественной еды шёл на лекарства для Матвейки и кости на бульон для Спаса. Остап сильно похудел, его лицо осунулось, глаза запали.
Декабрь незаметно перешёл в январь. Температура на улице упала до минус двадцати пяти. Снег шёл круглые сутки, засыпая лесные дороги. Село оказалось в снежной блокаде.
Двадцать третьего января ударил аномальный мороз — минус тридцать два градуса, сопровождавшийся бешеным ветром. Остап проснулся среди ночи от пронизывающего холода. Электричество исчезло. Печка давно остыла, потому что он уснул прямо за кухонным столом, считая последние копейки.
Он бросился разжигать огонь, а потом побежал в детскую.
Матвейка спал, но его сон был неестественным. Спас лежал рядом, пытаясь согреть ребёнка своим огромным телом. Остап коснулся лба сына — он был горячим, как печь. Губы мальчика посинели, дыхание было частым, поверхностным и со свистом. Маленькие ручки казались ледяными.
— Матвейка, сынок, проснись, — Остап осторожно похлопал его по щекам.
Мальчик с невероятным усилием открыл мутные глаза. Он попытался сесть, но не смог. Маленькая рука инстинктивно схватилась за левую сторону груди. Из горла вырвался страшный, булькающий хрип.
Сердце. Сердечная недостаточность входила в стадию декомпенсации. Остап уже слышал этот звук раньше, но тогда они были в реанимации, под наблюдением врачей и с кислородными масками. Сейчас они были одни посреди мёртвого холодного леса.
Он схватил сына, замотал его в несколько толстых одеял, сверху накинул свой старый тулуп и побежал во двор к машине.
Забросил ребёнка на сиденье, прыгнул за руль и повернул ключ. Стартер жалобно щёлкнул и замер. Аккумулятор не выдержал лютой полесской ночи. Остап в отчаянии ударил кулаками по рулю.
Он выбежал из машины и побежал к сельской конторе — там был единственный на всё село стационарный телефон. Сорвал трубку. Мёртвая тишина. Ветер оборвал линии электропередачи где-то в лесу.
До ближайшей районной больницы, где была реанимация, — двенадцать километров по прямой. Пешком. В минус тридцать два. В слепящую метель. С умирающим ребёнком на руках. Это было невозможно. Это был приговор.
Остап вернулся во двор и упал на колени в снег. Спас стоял рядом и внимательно смотрел на него.
И тут Остап вспомнил. Он бросился к старому хлеву. Там, за штабелем дров, стояли старые дедовы сани — широкие, деревянные, крепкие, на которых когда-то возили сено. Он не прикасался к ним лет десять.
Мужчина вытащил сани во двор. Нашёл в сарае старые верёвки, кожаные ремни и конскую шлею. Она была велика для собаки, но Остап быстро перевязал узлы, подогнав её по размеру алабая. Потом сделал вторую петлю. Для себя.
Двое в упряжке. Человек и собака.
Спас стоял совершенно спокойно, пока Остап закреплял на его израненной груди жёсткие ремни. Собака не сопротивлялась, не рычала. Она стояла так, будто всю жизнь только и делала, что тянула сани. Она всё понимала.
Остап вынес Матвейку, крепко привязал свёрток из одеял к саням, чтобы ребёнок не выпал на сугробах. Мальчик бредил, его губы едва шевелились, но звука уже не было.
— Давай, Спас, — хрипло крикнул Остап сквозь вой ветра. — Давай, родной мой! Тяни!
Они налегли на лямки одновременно. Тяжёлые сани неохотно тронулись с места, врезаясь в глубокий снег.
Первые пару километров Остап ещё видел дорогу, ориентируясь по столбам линии электропередачи. Спас тянул ровно, мощно, опустив большую голову низко к земле. Каждый шаг давался ценой невероятных усилий. Мороз выжигал лёгкие, ветер швырял в лицо пригоршни ледяной крошки, резавшей кожу, как битое стекло.
На третьем километре столбы исчезли в белой пелене. Дорогу полностью замело. Осталась только бесконечная, слепая белая пустота.
Остап сбился с пути и сделал шаг в сторону глубокого оврага, но вдруг Спас остановился. Пёс поднял морду, жадно втянул носом ледяной воздух. А потом резко взял влево, натягивая упряжь. Он нашёл дорогу чутьём.
На седьмом километре Остап упал. Его нога провалилась в скрытую под снегом яму. Он растянулся на животе, и вдруг снег показался ему таким мягким, таким невероятно тёплым. Захотелось просто закрыть глаза на одну минутку. Это была гипотермия — смертельная усталость замерзающего тела.