Как такое вообще возможно в этом мире? Неужели все её трепетные слова, те горькие слёзы разлуки на вокзале, та незабываемая ночь — всё это было лишь талантливо сыгранным спектаклем циничной охотницы за богатыми женихами? Неужели она спокойно и без угрызений совести спала одновременно и с ним, и с Кириллом?
От этого дикого нервного перенапряжения, обиды и боли окружающий мир вокруг десантника внезапно качнулся и потемнел.
В ту же ночь крепкого, закалённого постоянными тренировками юношу свалила с ног нетипичная, крайне тяжёлая лихорадка. Температура тела стремительно подскочила до критической и смертельно опасной отметки, и парень оказался под капельницами в реанимационном отделении Центрального военного госпиталя Южного округа.
Опытные врачи лишь удивлённо разводили руками, не понимая объективной медицинской причины такой внезапной горячки у совершенно здорового бойца. Они просто не знали, что так страшно, больно и беспощадно горит разбитое на мелкие осколки искреннее человеческое сердце.
Когда тяжёлая болезнь наконец отступила, Максим вышел из больничной палаты совсем другим человеком. Он надёжно запер все свои прежние чувства, эмоции и воспоминания на тяжёлый ржавый замок, став холодным и молчаливым.
Решив для себя, что прошлое навсегда мертво и сожжено, парень с головой ушёл в суровую армейскую службу. Следующие четыре года мирного времени он жил исключительно армейскими буднями: повышал квалификацию, окончил курсы инструкторов, постоянно выезжал на дальние полигоны. Максим имел полное законное право брать отпуск, но панически боялся возвращаться в родную Одессу. Мужчина боялся даже случайно встретить на улицах города ту, которая так цинично растоптала его юную душу.
Годы военного контракта слились для него в один непрерывный, однообразный и серый марафон. Родители регулярно жаловались по телефону, что их единственный сын совсем забыл дорогу к родному порогу и не хочет их видеть. Они умоляли его приехать хотя бы на большие праздники, но всякий раз десантник находил железное, неоспоримое оправдание: строгие приказы руководства, внезапные проверки, внеочередные дежурства на объектах.
Одним прохладным осенним вечером, когда их подразделение отдыхало после очередных тактических занятий у палаток, его старший боевой товарищ Тарас задумчиво подбросил несколько сухих веток в костёр.
— Слушай, Макс, мы с тобой уже не один пуд соли вместе съели на этих полигонах, а ты никогда не вспоминаешь о девушках, — прищурился мужчина, наблюдая, как яркие искры взлетают в тёмное ночное небо. — У такого фактурного, крепкого одесского парня сто процентов должна была остаться дома какая-нибудь красавица, которая ждёт. А?
Максим криво, через невероятное внутреннее усилие, улыбнулся, но в его потемневших глазах отразилась такая глубокая тоска, что Тарас мгновенно пожалел о своём любопытстве.
— Была, брат. Конечно, была, — тихо, почти шёпотом ответил юноша, заворожённо глядя на языки пламени. — Но жизнь всё перекроила так хитро и беспощадно, что от тех юношеских мечтаний осталось одно только холодное серое пепелище.
Тарас понимающе, по-отечески похлопал его по крепкому, закалённому плечу. Его взгляд стал серьёзным и глубоким, как у человека, повидавшего в этой жизни немало подобных драм.
— Знаешь, что я тебе скажу, воин… Если тебя до сих пор так сильно жжёт изнутри, значит, ты всё ещё её любишь, как бы ни пытался врать самому себе, — приглушённо произнёс мужчина, наблюдая за угасающим костром. — Настоящее чувство не выключается в голове щелчком тумблера. Тебе обязательно надо вернуться в родной город и наконец поставить жирную точку в этой затянувшейся истории. Или кому-то начистить физиономию за подлость и предательство, или просто найти в себе силы простить и идти дальше.
А уже на следующее утро Максима неожиданно вызвал к себе в кабинет командир части. Как выяснилось позже, Валентина Ивановна, пустив в ход весь свой чиновничий арсенал, связи и влиятельных знакомых, умудрилась отправить официальный документ через Главное управление комплектования.
Она нагло и уверенно жаловалась высшему армейскому руководству на то, что её единственному сыну якобы «незаконно» отказывают в отпуске уже четыре года подряд. Женщина требовала немедленно разобраться в ситуации и отпустить офицера домой.
Опытный седой полковник удивлённо поднял густые брови, внимательно изучая рапорт своего подчинённого, лежавший перед ним на столе:
— Сержант, ты же регулярно берёшь все положенные тебе по уставу дни отдыха. Я лично каждый раз подписываю твои бумаги, так в чём дело?
— Так точно, товарищ полковник, беру. Но домой, к родителям в Одессу, я за эти годы ни разу так и не съездил, — Максим стоял по стойке смирно, вытянувшись в струну и глядя прямо перед собой, в одну точку на стене.
— У тебя что, какие-то серьёзные контры с семьёй? Или, может, какая-нибудь столичная красотка не дождалась парня из армии? — проницательно прищурился седой командир.
Он был старым волком, прошедшим не одну горячую точку, поэтому мгновенно считал подавленное психологическое состояние бойца. Полковник тяжело вздохнул, поднялся из-за стола и подошёл ближе к юноше.
— Послушай мой командирский и просто человеческий совет, сынок. Отпусти ты наконец ту ветреную особу, которая не оценила твоего сердца. Предала — ну и пусть, Бог ей судья, жизнь сама всё расставит по местам. Но родителей ты навестить просто обязан, пока они живы и ждут тебя. Пиши рапорт на поездку в Одессу, отдохни как следует. Приказ понятен?
Так Максиму пришлось скрепя сердце собрать свой большой армейский рюкзак и сесть в скорый поезд, направлявшийся к родному Чёрному морю.
Дорога выдалась для него невероятно долгой, тяжёлой и морально изматывающей. Вагоны мерно и монотонно покачивались на стыках рельсов, с каждой минутой приближая мужчину к неизбежной, пугающей встрече с призраками его прошлой жизни.
На крупной узловой станции в городе Раздельная поезд сделал традиционную длительную остановку перед финишным рывком. Молодая проводница громко объявила на весь вагон, что стоянка продлится около тридцати минут, и пассажиры массово высыпали на перрон, чтобы глотнуть свежего воздуха и размяться.
Максим тоже решил не сидеть в душном купе. Он вышел на бетонную платформу, чтобы размять затёкшие от долгого сидения ноги и заодно купить горячих домашних пирожков с картошкой, которыми здесь обычно торговали местные хозяйки.
Юноша медленно подошёл к первому же торговому лотку, плотнее кутаясь в воротник своей куртки от пронизывающего сырого осеннего ветра, дувшего со степи. Вдруг его внимание привлекла молодая женщина с совсем маленьким ребёнком на руках.
Они разительно, просто катастрофически выделялись на фоне шумной, ярко одетой и беззаботной вокзальной толпы пассажиров. Женщина была одета в очень старый, выцветший от времени плащ, явно повидавший куда лучшие времена, а её обувь была совсем изношенной.
Рядом с ней стоял маленький светловолосый мальчик лет трёх, крепко и боязливо державшийся крошечными пальчиками за её руку. Малыш выглядел на удивление опрятно, но его тёплая курточка была явно с чужого плеча — закатанные в несколько раз рукава свидетельствовали о том, что бедная мать брала одежду «на вырост».
Несчастная женщина медленно шла вдоль длинного перрона, время от времени тихо, с низко опущенной головой обращаясь к случайным прохожим. Сквозь постоянный грохот транзитных поездов Максим не мог чётко разобрать её тихих слов, но красноречивая сгорбленная поза и робко протянутая ладонь говорили сами за себя: она просила милостыню.